В одиннадцать тридцать она начинала одеваться для ленча со школьными друзьями, с женами людей, которые многое значили для интересов дела, с женщинами, с которыми недавно познакомилась и которых хотела лучше узнать. После ленча она уходила покупать самые красивые платья и обдуманно выбирала подарки, чтобы нужные люди о ней не забывали. Она всегда с готовностью сообщала прессе, у кого шьет, и всегда лучезарно улыбалась для фотографов из журнала «Женская повседневная одежда», когда им удавалось запечатлеть ее выходящей из универмагов «Лафайет» и «Ла Гренуй». Она стала давать званые вечера, о которых писали в газетах, и Нина, которой хотелось почаще быть упоминаемой в хронике, помирилась с Диди.
– Я чувствую себя дурой, – сказала она и извинилась за свое прежнее поведение. Нина была белокурой красавицей в классическом ньюпортско-палм-бичевском стиле. Избегая взгляда Диди, она отвела в сторону васильковые глаза и призналась, что теперь поняла истинную причину своей недавней холодности. – Наверное, я тебе просто завидовала.
– Ты прощена, – сказала Диди, пожимая руку Нины. Диди была влюблена, и любовь делала ее великодушной. – Могу догадаться, что ты чувствовала. Слэш ведь просто замечательный. Если бы я была не я, а какая-нибудь другая женщина, я бы тоже ревновала.
Ее жизнь была просто идеальна. И Диди старалась не вспоминать о том единственном обстоятельстве, что приносило разочарование. Каждый месяц, регулярно, как по часам, приходили месячные, возвещавшие, что она не беременна.
Еще нет, упорно твердила себе Диди, но это скоро будет.
Слэш и Диди хотели стать самыми известными людьми шестидесятых годов, и их вечера были характерны для шестидесятых. Эти званые приемы, которые они давали в своем доме на Семьдесят пятой улице, были восхитительной комбинацией экстравагантности Слэша и его нежелания считаться с общепринятыми правилами и таланта Диди налаживать и поддерживать общественные связи. Диди, которая выросла, инстинктивно управляя родными, находящимися в состоянии перманентной войны, гениально использовала свое обаяние и заставляла людей поворачиваться к ней самой лучшей своей стороной.
Диди и Слэш искусно умели сочетать старые деньги с молодой энергией, юнцов-бунтовщиков со вдовами, блистающими бриллиантами, модных радикалов с «Дочерьми Американской революции» в благородных голубоватых сединах, поп-артистов с артистами-традиционалистами и привыкших повелевать автомобильных магнатов, курящих дорогие сигары, с рок-звездами, которые баловались Травкой и таблетками, носили косые челки и звенели металлическими украшениями. Еда была прекрасная, вина лучших марок, атмосфера зажигательная, сплетни захватывающими, и, разумеется, маленькие деловые советы, которые давал Слэш, всегда оказывались верными. Все замечательно проводили время, и о вечеринках Диди много рассказывали в городе. И неизбежно многие из тех, кого принимали Диди и Слэш, становились его клиентами.
– Это мои клиенты. А не фирмы «Ланком и Дален», – говорил Слэш Диди, гордясь результатами их совместных усилий. Она могла представить его нужным людям, а он умел делать так, что их вклады росли с быстротой, о которой они прежде и не мечтали. И вместе Слэш и Диди казались непобедимыми.
Руководимый точным инстинктивным чутьем, Слэш начал быстро создавать круг собственной клиентуры. Однако его клиенты были не богатые вдовы или поверенные больших семейных состояний, на которых традиционно специализировалась фирма «Ланком и Дален». Нет, Слэш имел дело с новыми деньгами, заработанными, а не унаследованными, деньгами, у которых не было прошлого, не было истории, а – иногда и чести.
Деньги, заработанные на Седьмой авеню, на шоу-бизнесе и морских перевозках, работали и зарабатывали еще большие деньги под опекой Слэша, который покупал и продавал, нарушая все установленные правила. Клиенты, приходившие к нему в офис, носили не костюмы-тройки и галстуки из чистого шелка, но джинсы, старомодные очки, хлопчатобумажные пиджаки а-ля Неру и водолазки. И среди них были не только мужчины, но попадались и юбки-мини, и даже такие, кто знал разницу между акцией обычной и акцией привилегированной.
Инвестиционная стратегия Слэша была столь же раскованна и необычна, как его клиенты. Через год его вкладчики получили сто пятьдесят процентов прибыли.
Слэш смело оперировал с небольшим количеством акций, настойчиво и упорно пришпоривал индекс. Доу, заставляя его лезть все выше и выше.
1965-й был просто мечтой биржевиков, игравших на повышение. В начале 1966 года биржевой курс достиг потрясающей отметки в 1000 пунктов. Стоимость первоначально вложенных акций Партнерского Портфеля возросла в пять раз, а собственный вклад Слэша, с которым он манипулировал еще напористей и смелей, увеличился даже больше. И когда слали поговаривать о рынке, не знающем никаких ограничений, и его застрельщиках, все приводили как пример Слэша, одного из самых молодых менеджеров на биржевом рынке.
– А ты никогда не ошибаешься? – спросила Диди. Люди вокруг начинали твердить, что ее муж гений, что он всегда действует без осечки, что его рыночное чутье безупречно. Они говорили об инстинкте Слэша на золото, о его прикосновении Мидаса.[12] Окружающие твердили Диди, что он просто волшебник. – Ты никогда не проигрываешь?
– Это уж ты слишком, – ответил Слэш, – ведь мне платят именно за то, что я не ошибаюсь.
Он все больше и больше верил в свои деловые способности. Что же касается взаимоотношений с Диди, то Слэш еще не вполне убедился, что действительно завладел ею и заслужил право быть ее мужем, что она его действительно любит. Но он хранил свои сомнения в тайне от нее. Он даже самому себе в этом не признавался.
В конце 1965-го у Диди снова был выкидыш, но весной 1966-го, как предсказал Майрон Клигман, она опять была беременна. С самого начала Диди чувствовала, что с ней что-то неладно. Однако Слэш и доктор Клигман твердили, что у нее развилась ложная сверхчувствительность как следствие двух предыдущих неудач.
– Нет никаких оснований полагать, что беременность не нормальна, – говорил врач. Его осмотр не выявил ничего необычного, а когда все еще чего-то опасавшаяся Диди попросила сделать рентгеновский снимок, он отсоветовал, сказав, что не хочет подвергать зародыш риску облучения, тем более что не находит никаких признаков осложненной беременности.
– Все будет прекрасно, – говорил и Слэш, как всегда замечая, что во время беременности Диди становится чрезвычайно хороша. Ее кожа была особенно мягкой и бархатистой, несколько увеличившиеся соски – особенно чувствительны. Их сексуальная жизнь, всегда удовлетворявшая обоих, стала приносить еще более глубокое, тонкое и острое наслаждение.
И все же с того самого момента, как у нее прекратились месячные, у Диди было ощущение угрожавшей опасности. Она чувствовала, что с ней не все в порядке, хотя и не могла описать, что именно чувствует. Однажды утром в субботу, на одиннадцатой неделе беременности, когда они собирались на ленч в Локаст Вэлли, Диди почувствовала, как что-то словно взорвалось в низу живота. Она уронила большую дорожную сумку из парусины и закричала.
– Звони Клигману, – вот все, что она смогла сказать. Затем согнулась почти вдвое от невыносимой боли, и пот обильно заструился по ее лицу. Слэш побежал звонить.
Потом поднял ее, отнес вниз, выскочил из дома, оттолкнул с дороги соседей и завладел ожидающим их такси. Он примчал Диди к Майрону Клигману в клинику «Маунт Синай». Операция продолжалась три часа, и когда, наконец, Клигман вышел из операционной, он был бледен и руки у него дрожали.
– Все в порядке, – сказал он, – она поправится.
У Диди была внематочная беременность, сказал он, очевидно, следствие перенесенного в студенческие годы воспаления яичников.
Труба лопнула, но, по счастью, была еще ранняя стадия беременности. В противном случае, сказал Клигман, дело могло принять серьезный оборот.
– Вы хотите сказать, что она могла умереть? – спросил Слэш, и его всегда бледное лицо стало пепельно-серым.