Выйдя из горячей ароматной воды, казалось, подействовавшей на нее угнетающе, Сара почти дрожала, пока заворачивалась в громадное полотенце, которое ей вручила Серафина. Она увидела свое отражение во всех зеркалах и решительно отвернулась от него.
— Я… я в самом деле признательна вам за то, что вы рассказали мне все, но видите ли… — Заставив свой голос не дрожать, она продолжила более твердо: — Вы должны видеть, что теперь все по-другому. Я имею в виду… ну, я не его… его жена, во-первых, вы знаете так же хорошо, как и я, что он сделал мне и… и даже то, что в том, что случилось, есть моя собственная вина. Я не… о, я действительно не обвиняю никого за то, что случилось со мной, знаете ли. Мне следовало…
Прикусив нижнюю губу, прежде чем сделать уличающие ее признания, Сара начала энергично вытирать волосы полотенцем.
— Вы, право, должны понять, что мне… мне необходимо уехать. Отношения между нами стали… совершенно невозможными. Я не могу допустить, чтобы меня здесь держали в качестве игрушки, а он говорит, что не позволит мне уехать, пока ему это будет угодно. Разве вы не понимаете? Это, безусловно, нельзя сравнить с тем, как его мать бросила его и не имеет ничего общего с тем, будто у меня есть… какие-то сильные чувства к Анджело; никаких чувств к нему у меня нет, но он — единственный человек, который поможет сбежать, если у меня не будет другого выхода.
Голос Серафины прозвучал так, словно она умоляюще заламывала руки.
— Но, синьорина, пожалуйста! Вы должны поверить моим словам и понять причины того, почему я вам рассказала о событиях прошлого. Герцог… ах, у него много недостатков, а у какого мужчины или у какой женщины их нет? Он кажется суровым, но он всегда был таким, несчастливое детство наложило свой отпечаток. Но я скажу вам и поклянусь самой Богоматерью, что никогда еще ни я, ни кто-либо другой из слуг не знал его таким!
С волнением, совершенно чуждым ее суровым манерам и деловитой вежливости, Серафина, казалось, отмела в сторону протестующие слова, которые начала было бормотать Сара, и продолжила в той же настойчивой манере:
— Он никогда не привозил женщин сюда, в свой дворец, да это я уже говорила, И он никогда… герцог никогда не выказывал никаких эмоций, синьорина! Ни радости, ни гнева — ничего не было написано на его лице. И он никогда не любил этот дом настолько, чтобы оставаться здесь надолго, особенно в последнее время. Но с того дня, как он привез вас сюда, все переменилось. Никто не может подстроиться к его настроению. Он сердит, он так разъярен, что даже его собственный камердинер, который служит у него уже пятнадцать лет, качает головой и с трудом верит этому. Герцог отложил свои дела, которые всегда так много для него значили и занимали большую часть его времени, чтобы проводить это время с вами. Да, с вами, синьорина! Вы не должны уезжать, даже если… если между вами произошла ссора. Ссоры проистекают от чувств определенного рода, разве не так?
О Господи! Как, не дрогнув, встретить этот неожиданный поток слов и мысли, к которым она была совсем не готова? Не может же она вечно прятать лицо под полотенцем.
Вздохнув, Сара отложила его и заметила, что Серафина уже держит наготове шелковый халат.
— Grazie, — чисто механически поблагодарила она. В ее чувствах царила путаница, в которой ей не хотелось разбираться сейчас, под наблюдательными глазами Серафины.
— Синьорине принести прохладительный напиток? Минеральной воды или, может быть, немного охлажденного вина? А потом неплохо было бы отдохнуть — я прослежу за тем, чтобы вам никто не помешал, и сама принесу обед наверх. Что вы пожелаете?..
Чистое упрямство и необходимость как-то усмирить странно перепутанные чувства заставили Сару сказать почти раздраженно:
— А что, если все, что я хочу, это свобода? Хотя бы видимость ее — например, прогулка верхом, поскольку еще светло. Или ради разнообразия — обед в столовой, да где угодно, только не в этих комнатах, ставших моей тюрьмой. Как насчет этого? Какие приказы он отдал перед тем, как отбыть на своем вертолете, который может доставить его, куда ему заблагорассудится в то время, как меня… меня оставили жить здесь, а ему-то что?
Она словно специально разжигала свой праведный гнев, чтобы сохранить невосприимчивость к словам Серафины и позволить себе считать объективной лишь свою точку зрения. Мужчина, о котором они говорили, был совершенно беспринципным тираном, независимо от того, было его детство несчастным или нет. Ничто не могло служить извинением за то, как он обращался с ней, независимо от того, кем, по его мнению, она была. Ей следует изо всех сил цепляться за эту мысль.