— Он не хочет ничего слышать, Макс, ни цифры, ни своих генералов, которые докладывают ему о реальной ситуации на фронте. Одни только разговоры о возможном проигрыше он считает дефитизмом и приказывает расстрелять всех и каждого, кто проявляет подобные настроения.
— Но Генрих, это же неправильно! Он сделает так, что мы лишимся самой нашей страны… Да он же истребит нас всех!
— Макс!
— Что, Урсула? Я только озвучиваю, что у всех на уме, но что все боятся высказать вслух. Да половина командного состава разделяет моё мнение!
— Макс, я тебя умоляю, перестань говорить подобные вещи!
— Кто-то должен о них говорить, родная!
— Папа, смотри!
— Офицерский состав с передовой тоже так считает. Я ходил на встречу с некоторыми людьми, и все они соглашаются в одном: что если лидер партии лишился способности мыслить чётко, ослеплённый своей властью и отказывающийся взглянуть правде в лицо, то он больше не является настоящим лидером.
— Макс!!!
— Мы не можем выиграть эту войну просто потому, что наш фюрер считает, что мы — высшая раса. Войны выигрываются оружием и машинами, а не чьим-то свидетельством и рождении. Генрих, пойдём со мной на следующее собрание и послушай, что они предлагают. Это наш долг — спасти нашу страну, пока ещё есть возможность.
— Каким образом? Убив Гитлера? — напрямую спросил Генрих.
— Вы что, серьёзно об этом говорите? — Урсула перевела взгляд с мужчин на меня. — Ты их слышишь? Они что, и вправду серьёзно?
— Если это единственно возможное решение, то да, — спокойно заявил Макс.
— Да ты нас всех на тот свет отправишь одними твоими разговорами! — Урсула потёрла виски, до сих пор не веря словам мужа.
— Это он нас всех на тот свет отправит, если его не остановить! Генрих, говорю тебе, пойдём со мной, только послушай этих людей; у них есть вполне осуществимый план…
— Макс. Послушай меня внимательно. Ты всё равно ничего не изменишь. Прошу тебя, не втягивай себя ни во что с этими людьми. Тебе о семье надо думать.
— Макс, послушай Генриха, умоляю тебя! — Урсула присоединилась к моему мужу.
— Генрих, мы всё ещё можем что-то сделать…
— Нет, не можем, Макс. Поверь мне, уже не можем.
Глава 18
— Рабочий день почти закончился.
— Мм, нет… Не хочу идти домой.
— А как насчёт поехать домой вместе?
Я тихонько рассмеялась и покачала головой. Последние десять минут я провела на коленях у своего шефа, который целовал меня в совершенно непозволительной манере, с одной его рукой внутри давно расстёгнутой формы, а другой — у меня под юбкой.
— К кому именно домой, герр обергруппенфюрер?
— Ко мне. Твой муж наконец-то в отъезде, и мы можем всю ночь провести вместе. — Он слегка прикусил мою нижнюю губу.
— Нет, не пойдёт. А что, если он позвонит, а меня нет дома?
— Тогда поехали к тебе.
— Нет, соседи увидят твою машину… И к тому же, моя горничная дома.
— Тогда возьмём твою машину. — Он пододвинул ко мне телефон. — Позвони своей горничной и скажи, что ты её отпускаешь на сегодня. Мы вполне можем поужинать в каком-нибудь ресторане.
Я снова улыбнулась, пряча лицо у него на шее.
— Как тебе всегда с такой лёгкостью удаётся меня уговорить?
Мы ужинали вдвоём в публичном месте всего второй раз с момента нашего знакомства. Первый раз случился почти пять лет назад, в Польше, когда я чуть не попалась в руки гестапо с радио, спрятанном в чемодане. Сегодня мы решили не говорить о войне, политике или о чём бы то ни было касательно РСХА, и просто быть обычной парой, пусть оба мы и состояли в браке с другими людьми.
Мы держались за руки во время ужина; а закончив целую бутылку шампанского, мы пошли танцевать. Я была так бессовестно счастлива просто прижиматься лицом к его плечу, когда он вёл меня в танце, слишком близко к себе вопреки всем нормам приличия, и мы оба только ухмылялись в ответ на косые взгляды, которые люди постоянно бросали в нашу сторону. Эрнст, делавший всё всем назло, конечно же только подливал масла в огонь и целовал меня в губы прямо посреди зала, и пусть только кто попробует хоть что-то сказать самому шефу РСХА.