Даже если это послание ловушка, призванная заманить его обратно в Суссекс или в тюрьму, – это уже не имело значения. Ведь теперь Лайон стал человеком, способным избежать любой западни. Но скорее всего ла Вей отправил эту записку, повинуясь долгу чести.
– Лорд ла Вей – прекрасный человек, лучший из всех, кого я знаю, – добавил слуга. – Знаете, он женился на своей экономке, миссис Фонтейн.
– В самом деле? Потрясающее известие! Просто какая-то свадебная эпидемия наблюдается в Суссексе последнее время, не правда ли? – с горечью проговорил Лайон и тяжело вздохнул. – Но где же находится лорд ла Вей в данный момент?
– Полагаю, что он по-прежнему в городке Пеннироял-Грин, в Суссексе, где я его и оставил, – ответил Рамзи. – Видите ли, учитывая, что он недавно женился… В общем, ему очень понравилось это место. Замечательный городок! – воскликнул слуга, просияв.
– Неужели? – произнес Лайон с такой мрачной и горькой иронией, что все члены его команды в удивлении повернулись к нему, широко раскрыв глаза.
Он заставил своих людей встревожиться. Он и сам начинал тревожиться. Потому что впервые за долгие годы не знал, что делать.
Черт бы побрал эту Оливию Эверси! Она перевернула весь его мир с той самой минуты в бальном зале, когда обернулась к нему, улыбнулась и…
Даже сейчас, спустя столько лет, при одном лишь воспоминании об этой улыбке у него перехватывало дыхание.
В последний раз он видел Пеннироял-Грин глубокой ночью почти пять лет назад. А потом стал неустанно метаться по свету. Конечно, не только из-за тех слов, что сказала ему Оливия тогда в темном саду, под проливным дождем. Но именно эти ее слова стали причиной его полного безразличия к собственной судьбе на какое-то время. Тот период его жизни оставил в его душе очень глубокие шрамы, и никто из обитателей Суссекса не видел его с тех пор. Хотя кое-кто определенно пытался…
Губы Лайона тронула едва заметная улыбка, когда он подумал о Вайолет.
Что ж, у него имелся собственный метод получать некоторые сведения о жизни тех, кого оставил. Ему многое пришлось испытать за прошедшие пять лет. Сначала он считал, что все это из-за Оливии, но теперь уже не был в этом уверен. Он пытался изгнать ее из своей жизни. Даже выбросил ее миниатюру. Но, увы, это не сработало.
И сейчас никто на свете не знал – даже его команда, – что это было его последнее плавание. Лайон предпринял столь рискованный рейд в Лондон, чтобы докопаться до сущности некой тайны… И теперь получил ответ. Как ни странно, сюрпризом для Лайона он не стал.
Но Лайон еще не был готов к окончательному решению…
«Ох, Лив…» – подумал он.
Ему вдруг стало трудно дышать; обрывки воспоминаний, а также целые картины прошлого внезапно обрушились на него – отчетливые, как цветные витражи.
Вот Оливия идет по дороге к дому Даффи, а потом вдруг бросается бежать, увидев его, ожидающего под вязом. И лицо ее светится от радости – словно даже секунда без него ей в тягость.
Он всегда вызывал в памяти эту картину в самые мрачные мгновения своей жизни.
А теперь она отдает себя другому мужчине.
Его пальцы невольно сжались, но он сдержался и не разорвал послание.
«Она…». Если ла Вей написал это слово, то, возможно, видел ее, даже говорил с ней. Или же…
Нет, он не мог этого сделать. Не мог, черт возьми!
Эти раздумья положили конец сомнениям. Редмонд сунул послание в карман и проговорил:
– Можете идти, Рамзи. Благодарю вас.
Слуга развернулся… и его словно ветром сдуло с палубы – только серебряные галуны ливреи сверкнули на солнце.
Лайон окинул взглядом свою команду и сказал:
– А мы остаемся в Англии.
Пришло время платить по счетам.
Три недели спустя…
Оливия Эверси вздохнула с облегчением, оказавшись в уютном убежище семейного экипажа на отличных рессорах. Наконец-то у нее появилась возможность побыть в одиночестве – хотя бы на недолгом пути от Сент-Джеймс-сквера до Стрэнда. Возможно, из-за того, что она стала совершенно невыносимой в последнее время, родные позволили ей отправиться одной в мастерскую мадам Марсо.
Они все вместе обсуждали вопрос: следовало ли расшить серебром ее свадебное платье, как у бедняжки принцессы Шарлотты. А может, еще и отделать бисером подол, хотя это обойдется значительно дороже. И разве тогда она не будет «сиять словно ангел» (слова ее матери)? Беседа протекала до нелепости бурно, даже проскальзывали легкие оскорбления, а ее всегда сдержанная и спокойная сестра Женевьева и вовсе хлопнула дверью, вернее – весьма решительно закрыла ее за собой, что свидетельствовало о крайней степени раздражения.