«…Мы создаём оружие, чтобы убивать равных себе людей. Мы убиваем, насилуем, причиняем физическую и моральную боль, заставляя жить людей в страхе и повиновении. Разве это лежало в основе создания нашего мира? Чтобы мы убивали друг друга и проливали кровь понапрасну? Мы сбрасываем бомбы, а нас запугивают, как последних животных.
Я пытаюсь вспомнить, что было хорошего, но не вижу ничего.
Каждой мелочи противопоставлена жирная точка, разрушающая сознание и заставляющая страдать так сильно, что хочется заплакать и не выходить из собственной пещеры.
А я просто хотела обычной жизни. Жизни самой примитивной, если посудить. За героизмом и изобилием фарса стоит банальная мечта о свободе и жизни, а не жалком существовании. Простой жизни. Только чтобы я чувствовала себя не в цепях, не прикованной к чему-либо. Никаких стереотипов или ещё чего-то. Простая жизнь. Вот чего действительно не хватает.
Все мы забыли о свободе и любви. Не познали ничего. Мне жаль нас…»
При первом беглом взгляде на текст, казалось, что это пустой набор слов, составленный девочкой-подростком после просмотра умного фильма втайне от взрослых или же бывшим военным, потерявшим всякий смысл жизни после плена и перенесенных страданий.
Но чем чаще Кук вчитывалась в отдельные строчки, тем больше слышала собственный голос разума, возможно, не самого ясного.
Следующий абзац был выделен в рамку, и необязательно было его читать, чтобы знать, что там будет написано.
«И помнит пусть народ,
Что на блистательный и краткий миг
У нас был Камелот!»
Сколько бы ни прошло лет, Жаклин останется миссис Кеннеди, изредка сменяющейся преподавателем Джоан и сумасбродной девчонкой Джессалин из Техаса. В этой сладкой уродливо-прекрасной фантазии, иллюзии полноценной жизни было нечто светлое. По крайней мере, она любила всем сердцем и душой. Пусть и плоды своего воображения.
«Умереть - это ничего; ужасно - не жить».*
В опустевшем коридоре, несмотря на строгий запрет нахождения здесь посторонних, Кейси поджидал бывший жених с несколько понурым видом. Они ни разу не встречались после того, как одним утром Кук вместе с курьером передала плотный конверт с кольцом и единственной запиской, текст которой составлялся всю ночь.
«Я не хочу, чтобы своей тоской
Ты предавал себя молве людской».**
Люк чувствовал себя оскорбленным, униженным, но в тоже время абсолютно свободным. В глубине души он был рад, что тот импульсивный и романтичный подвиг обернулся против него и в истории бракоразводных процессов штата Нью-Йорк на одно имя будет меньше.
Первое время душа жаждала объяснений, но каждый раз и без того уязвленное самолюбие заставляло отказаться от этого поступка, говоря о собственном уважении.
- Привет, Кейси, - Люк произнес это без какой-либо былой пылкости, притворства и без заранее зазубренного сонета. – Услышал из новостей об этом. Мне, правда, жаль. Она была слишком молода.
- Мы не были подругами, но ты прав. Этой участи никто не заслужил.
- Думаю, теперь его поймают, - он чувствовал недостаток слов, и хотел было добавить «Не знал, что ты была одной из первых жертв», но вовремя остановился. – Может, хочешь, чтобы я проводил тебя? Сейчас в городе небезопасно и поговаривают, что нужно ввести комендантский час.
В двадцать первом веке и комендантский час.
- Не утруждай себя.
Когда-то они могли говорить несколько часов подряд, пока не перестали изображать напускную мягкость духа и общительность. Сколько ни пытайся перекроить свою сущность, используя различную маскировку, – это всегда твой автопортрет.
“Мы сами создаем для себя тернии и даже не задумываемся, чего нам это будет стоить. А потом только и остается терпеть и уверять себя, что мучаемся не напрасно.”
- Поющие в терновнике. Колин Маккалоу
Комментарий к XII - О милосердии и страдании
* - Виктор Гюго - Отверженные
** - Аллюзия на 71 сонет Шекспира
“Я не хочу, чтобы своей тоской
Ты предала себя молве людской”.
========== XIII - О последнем обете ==========
За каждым твоим вдохом,
За каждым твоим движением,
За каждым нарушенным тобой обещанием,
За каждым твоим шагом,
Я буду наблюдать за тобой.
- Every Breath You Take. Sting
___________________________________
Есть такая легенда - о птице, что поёт лишь один раз за всю свою жизнь, но зато прекраснее всех на свете. Однажды она покидает свое гнездо и летит искать куст терновника и не успокоится, пока не найдет. Среди колючих ветвей запевает она песню и бросается грудью на самый длинный, самый острый шип. И, возвышаясь над несказанной мукой, так поёт, умирая, что этой ликующей песне позавидовали бы и жаворонок, и соловей. Единственная, несравненная песнь, и достается она ценою жизни. Но весь мир замирает, прислушиваясь, и сам Бог улыбается в небесах. Ибо всё лучшее покупается лишь ценою великого страдания… По крайней мере, так говорит легенда.*
___________________________________
Через неделю после плена Кейси была вынуждена посещать психологов во время реабилитационного периода. В какой-то степени это была идея следователя, который хотел выпытать через опытных специалистов детали по делу, восстанавливая картину тех дней.
Серые стены, глянцевый черный кафель, в котором можно было увидеть собственное отражение и мягкие кожаные кресла, позволяющие пациенту расслабиться и почувствовать себя в безопасности.
Это было третье занятие, во время которого Маршеллин (если судить по бейджу на халате) пыталась узнать о происходящем во время жестокого убийства, задавая наводящие вопросы о состоянии маньяка и жертвах.
- Когда ты выбралась, ты попыталась найти своих одноклассниц?
- Да.
- Как ты смогла открыть дверь и сбежать?
- Я не помню.
Кейси прекрасно помнила тот ржавый гвоздь, блеснувший на бетонном полу, как ключ к спасению. Даже сейчас ей казалось, что на руках остались мозоли от усилий, с которыми она пыталась расковырять дверной проем, а кожа хранит металлический запах.
Маршеллин качает головой, записывая в планшете все сказанное, время от времени сверяя это с ранее собранными показаниями в машине скорой помощи.
«Выброс адреналина».
«Состояние шока колеблется от субкомпенсированного до декомпенсированного».
«Пострадавшая заторможена, на боль не реагирует, кожный покров бледен, тоны сердца приглушены, пульс частый — до 140 ударов в минуту, максимальное АД снижено до 90-80 мм рт. ст. Сознание сохранено, на вопросы отвечает правильно, односложно, крайне медленно, тихим голосом и иногда переходит на шёпот».
- Кейси, расскажи, что ты помнишь, - почти умоляюще отозвалась психолог, всматриваясь в свою самую замкнутую пациентку. У Маршеллин были жертвы изнасилований, те, кто избегал погони, те, кого грозились убить, и к каждому ей удавалось найти подход, кроме этого трудного подростка. – Что угодно. Ты видела убийство своей одноклассницы?
Немой кивок, и рука Кук скользит к свежему шраму на икре. Врачи сказали делать ежедневные перевязки, чтобы не занести инфекцию и рана не загноилась, но тогда ей не удалось бы чувствовать его снова и снова, и она обдирала сукровицу, выступающую при ходьбе.
- Я не помню. Я видела Маршу, а потом тело женщины-психотерапевта, - заранее заготовленная речь слетает с уст слишком быстро.
Кейси лжет и делает это искусно, как она делала раньше, срывая уроки и притворяясь, что она хуже, чем есть на самом деле.
Она помнит те чавкающие звуки поедаемой зверем плоти Клэр. Стоит только закрыть глаза – видит выпотрошенное, словно пойманная дичь, тело Марши, а ещё видит Зверя и слышит собственный голос, срывающийся на истеричный крик.
«Кевин Вэнделл Крамб».
«Кевин Вэнделл Крамб».