По-вашему, я преувеличиваю? Действительно, это, может быть, вернее для мужчин, чем для женщин. Или, скорее, у мужчин есть смелость заметить это, тогда как женщины… Словом, вы понимаете, что с такой теорией у меня нет необходимости лицемерить. Итак, я не спорю, что между этими девушками и мной возникло, особенно вначале, что-то вроде чувства любви. Объяснения требовало бы обратное. Я говорю: между девушками и мной, — дело касалось столько же Март, сколько и Сесиль; и само по себе это не имело никакого значения. Это ни к чему не должно было привести.
Я вам сказал, что бываю очень чувствителен к тому, что происходит вокруг меня. Да, но это очень неравномерно. Я бываю ужасно рассеян. Я не замечаю того, что бросается в глаза. Если я когда-нибудь женюсь, это может оказаться гибельным для меня. Ха! Ха! Итак, я только совсем недавно заметил, что здорово запутался в сетях этого семейства. Я открыл, что старшая, Сесиль, забила себе в голову выйти за меня замуж, и что г-жа Барбленэ бросает на меня взгляды, под которыми зреют зятья. Моей первой мыслью было сесть в марсельский поезд и попросить товарища уступить мне свою очередь на первом корабле. Я сам не знаю, что меня удержало. Лень принять решение? Сожаление о потерянных месяцах отпуска? Великолепный стол Барбленэ? Нет, все-таки не это. Вы скажете: сила неосознанной любви? Нет! нет! Скорее трудность удрать таким образом, не показавшись черт знает чем; мысль, что вдруг родители начнут подозревать страшные истории, сочтут меня низким соблазнителем, который бежит, обесчестив дом. Почем знать? Тем более, что Сесиль была бы вполне способна после моего отъезда, не то, чтобы признаться, рыдая, в воображаемом падении — она не так демонична! — но дать понять, что дело зашло очень далеко. Оставаясь здесь еще несколько недель, я устранил эту опасность и мог понемногу образумить и тех, и других.
Я бы мог сразу же стать очень холодным с сестрами. Я этого не сделал. Такая перемена в обращении дала бы мне вид господина, немного поздно сознавшего, что перешел границы принятого, и старающегося избежать последствий, с которыми вначале не считался. Нет. Я сохранил свою обычную манеру. Но чтобы показать старшей, что она весьма ошибается, считая себя «предметом моих желаний», а также, чтобы дать понять им всем, что как в одной, так и в другой то, что мне понравилось и чего я искал, была прелесть юности и больше ничего, я стал выказывать младшей не то, чтобы предпочтение, но более свободную дружбу, чем старшей. Я поступал приблизительно так, как если бы старшая вырастала с каждым днем, становилась женщиной у меня на глазах и всякий раз заслуживала нового уважения, в то же время теряя для меня главный интерес. Потом я стал чаще произносить слово «кузины», во множественном числе; «мои кузины», вы понимаете, нечто коллективное, явно родственное. Еще немного, и я стал бы трепать по щеке служанку и обнимать самое г-жу Барбленэ. Но я недостаточно уверен в себе, чтоб рискнуть на такие усилия.
И вот у меня такое впечатление, что это не очень-то удалось. Видите ли, хорошая работа всегда рассчитана на знатока. Боюсь, что мои тонкости не попали в цель, если не хуже.
— Вероятно, вам поэтому-то и захотелось сегодня выйти вместе со мной и проводить меня… публично?
— Что?
— Да… чтоб усилить демонстрацию.
— Знаете, ведь это свинство. И вы меня очень смущаете. Я могу вам ответить… или, скорее, я бы мог вам ответить очень решительно и очень… прочувствованно. В самом деле. Но то, что я говорил вам сейчас о своих теориях, ставит меня в неловкое положение. Я чувствую себя глупо. Я огорчен, гораздо более огорчен, чем могу вам сказать. Что? Вы освобождаете меня от мотивированного и подробного объяснения?
— Освобождаю.
Я произнесла это после молчания, с опущенной головой, устремив глаза на отблеск, тянувшийся перед нами по земле, глухим голосом и почти дрожащим, как будто это несчастное слово было непомерно торжественно и бесконечно важно.
Заметил ли это он? Принял ли участие в моем смущении? Во всяком случае, он дал разговору один из тех легких толчков, после которых вдруг становится легче дышать.
— Вы меня слушали с большим терпением. Это очень хорошо, но этого недостаточно. Вы обещали помочь мне. Да, да! Теперь у вас имеются мои признания, с одной стороны; с другой, признания сестер, да, более или менее. Значит, нет человека, которому легче было бы дать совет, чем вам… Я буду задавать вам вопросы. Вам придется только отвечать. Вы только что сказали: «ваша невеста». Про которую из двух сестер вы думали?
— Да… скорее про старшую.
— Ага! скорее… Ага!.. И это вы знали от старшей?
— Не совсем. Впрочем, я говорила зря. Я, вероятно, превратно истолковала то, что мне случайно сказали. Слова не то «жених», не то «помолвка» обратили на себя мое внимание. Я их не выдумала. Но я, может быть, плохо поняла, к чему они относились, что они значили. Во всяком случае, я глупо сделала, что повторила их.
— Гм! Вы не хотите обмануть доверия, которое вам оказали молодые особы. Это похвально. Однако, оказав услугу мне, вы окажете услугу и им. Если все они продолжают обманываться на мой счет, я должен это знать. Или тогда этому не будет конца.
— Ну, так говоря откровенно, мне кажется, что ваша политика хватила через край. Желая разубедить старшую, вы, как бы это сказать…
— Убедил младшую?
— Это немного слишком сильно сказано. Вы передали младшей болезнь старшей.
— А, черт!
— И даже хуже того. Потому что старшая не исцелилась. Только надежды и иллюзии поменялись местом. Сесиль, по-видимому, совсем не сознает, что вообразила то, чего не было. Она обвиняет сестру в коварстве, а вас… в непостоянстве.
— А вы не находите, что это страшно? Истинное приключение мореплавателя. Знаете, случай забрасывает вас на берег. Вы вступаете в сношения с туземцами. Они хорошо вас встречают. Обмен кусками баранины и стекляшками. Но вы не знаете их обычаев. Вы чешете себе ухо мизинцем, и вдруг оказывается, что в их стране это имеет ужасное и магическое значение. Вот вы и влопались! Вы понимаете, конечно, сам я происхожу из провинциальной буржуазии. Но это давние времена. Я забыл. И потом я жил в этой среде в таком возрасте, когда мальчик может дразнить своих кузин, не навлекая на себя несчастий. В конце концов, что бы вы сделали на моем месте?
— Мне кажется, я прежде всего спросила бы себя, уверена ли я в том, что не люблю ту… или другую из моих кузин.
— Ого! Я вижу, куда вы клоните. Чудесная вещь — психология. «Вы, сударь, воображаете, что не испытываете к вышеуказанной Сесиль Барбленэ никаких чувств. Вы даже иногда недалеки от мысли, что у нее противная физиономия. Хитрости бессознательного. На самом деле вы погибаете от любви к ней, да, сударь». Я бы много дал, чтобы это была правда. Потому что я довольно-таки люблю пикантные теории.
— Затем я бы спросила себя, сохранила ли я целиком свободу решения… я хочу сказать, не дала ли я той или другой из сестер каких-нибудь прав на себя.
— Каких-нибудь прав на себя? Это страшно. Мне кажется, что мне за шиворот капает холодная вода. Но вы-то это думаете? По-видимому, я чудовище, или мореплаватель решительно чужд нравам населения. Вы не можете себе представить, как меня беспокоит то, что вы так думаете.
— Но… я ничего не думаю… во всяком случае, я ни о чем не сужу. Я только затрагиваю вопрос.
— Да, и я должен бы ответить без всех этих обиняков. Но уже сам вопрос леденит меня. Если б я находил его нелепым, я мог бы пренебречь им. Нет. Я отлично знаю, что он имеет смысл. Что меня пугает, так это мысль, что моя же совесть способна стать на сторону населения. Что? Я чешу себе ухо мизинцем. Печально уже то, что это простое движение призывает все племя к оружию. Но если я сам начну говорить себе, что, почесав ухо мизинцем, я нарушил магический порядок и заслужил наказание, тогда… тогда!
Я слушала его, смеясь.
— А потом я льстил себя надеждой, что в этом деле вы будете на моей стороне… что значительно помогло бы моей совести выдержать удар. Но с вашим вопросом… Вы понимаете, мну нужно мнение эксперта, да, человека, который безошибочно мог бы мне сказать: «Согласно с местными обычаями и прочее ваш случай такой-то и такой-то, исход полагается такой-то. Вот список претендентов». Это, может быть, вернуло бы мне самообладание. Сам лично я не смею высказаться. Я, правда, убежден, что ничего не сделал, ничего не сказал, что имело бы малейшее значение и было бы равносильно малейшему обязательству. Но это мне подсказывает мой смысл, здравый смысл, не ведающий местных обычаев и свысока смотрящий на население. А человек суеверен. Ничто так быстро не привязывается, как черная мысль.