Выбрать главу

— Если ты знаешь, кто такой Дон Кихот, то что я пытаюсь сказать тебе, как думаешь?

Ты хмуришься на меня, и я вижу, как ты думаешь.

— Перестань воевать с ветряными мельницами.

— Что Дон Кихот подразумевал под ветряными мельницами? — спрашиваю я.

— Гигантов.

— Правильно. Но какой была главная ошибка Дон Кихота, как считаешь?

— Он думал, что ветряные мельницы были гигантами.

— Неправильно. Он думал, что не мог убить их, даже если эти ветряные мельницы и были бы настоящими гигантами. Полагал, что его раздавят, как комара.

— И ты думаешь, что я не только воюю с ветряными мельницами, но и не способен убить гиганта..

Я молчу. Ты сам должен понять для себя некоторые вещи.

— Что я делаю неправильно? Что со мной не так, что он не может просто... просто...

— Джонатан, — ругаю его я.

— Что?

— Хватит ныть и подумай.

Ты смотришь на меня, но, к твоему счастью, не набрасываешься на меня. Вместо этого, ты поднимаешься и идёшь к окну. К моему окну, у которого я стою и смотрю на прохожих внизу, и придумываю для них истории.

— Когда мне было три года, — говоришь ты, твоя фигура царственно стоит у окна: одна рука в кармане, другую ты положил на стекло, наклонил голову и продолжил тихим голосом, — я нарисовал рисунок. Не помню что. Мне было три, это, наверное, были какие-то каракули, да? Но мне было три года, и я хотел нарисовать картину и подарить её папе. Я вручил её ему, и помню, как был рад, что отец смотрел на меня, что смотрел на мой рисунок. А знаете, что он сделал потом? Взял его, посмотрел на него, на меня, и не улыбнулся или сказал мне, насколько тот был хорош. Он сказал: «Не плохо, Джонатан, но ты можешь сделать лучше. Попробуй снова», — ты делаешь тяжёлый вздох. — Мне бл*ть, было всего три. И это был... это был первый раз. Я вернулся к своему столу со своими маленькими мелками, и помню, как рисовал другую картинку. Гордился этим. Хотел отдать рисунок отцу, чтобы тот сказал мне что это здорово, что ему нравится. Только он уехал, вернулся на работу. И первая картинка, нарисованная мной, оказалась в мусорке. Не скомканная или порванная, просто... Помню, как рисунок засунули в мусорный бак с разорванными конвертами и салфетками, и прочей дребеденью. Помню, что впервые почувствовал себя недостаточно хорошим. И с тех пор, я провёл каждый чёртов день, пытаясь заставить его посмотреть на мои чёртовы картинки и сказать, какие они красивые. Двадцать три года подряд я это делаю.

Я сижу боком на стуле, одна нога перекрещена с другой, смотрю на тебя, стоящего у окна. Жду, когда заговоришь снова, и ты долго молчишь, прежде чем это сделать:

— Он гигант. Не ветряная мельница, а настоящий гигант. И у меня нет шанса убить его, не так ли? Так почему же я стараюсь? Вот что ты спрашиваешь, не так ли? Зачем?

— Нет, не зачем. Это неправильный вопрос.

Я встаю, аккуратно, сзади тебя, мои открытые босоножки от Урсулы Гуччи на высоком каблуке стучат по полу. Я на расстоянии вытянутой руки, достаточно близко, чтобы почувствовать запах твоего одеколона, такой приглушённый, слабый и манящий. Достаточно близко, чтобы понять, насколько ты на самом деле высок, и что я, возможно, выполнила свою работу слишком хорошо.

— Тогда каков правильный вопрос, Икс?

Ты, в свою очередь, разворачиваешься ко мне. Я не отступаю и делаю вид, что не замечаю твой взгляд, скользящий по мне.

— С чем тебе следует бороться? Вот вопрос. Каждый из нас сталкивается с чем-то, разбирается с чем-то. Не так ли? Но нам необходимо выбрать, каких гигантов мы попытаемся убить.

Я лицемерка, потому что не могу выбрать сама. Это было сделано за меня от моего имени, и это само по себе гигант, которого я не могу убить. Но сейчас не обо мне. И я должна казаться мудрой.

Ты понимающе кивнул. Твои глаза смотрят на меня. Я удерживаю твой взгляд и жду. Взгляд на часы сказал бы мне, что урок окончен, но я уже знаю, чувствую это. Осязаю ход времени. Моя жизнь измеряется шагом в один час, и, таким образом, я тонко настроена на ощущение окончания этого отрезка времени. Прошёл час, а ты ещё здесь. Смотришь на меня, будто видишь впервые.

— Икс...

Я повторяю собственные слова:

— Выбери своего гиганта, Джонатан.

Ты тут же отвечаешь мне:

— Думаю, я начну с того, что ты будешь называть меня Джоном.

Твои карие глаза, со светлыми и более тёмными оттенками, останавливаются на мне. Смотришь неплотоядно или уставившись, что ещё хуже — ты наблюдаешь.