Люда рассказывала о цвете неба, о листьях, всеми силами стараясь отвлечь наши мысли от операции. Григория Павловича пронесли на носилках в палату, он стонал. Когда я входил в операционную, за спиной раздался шепот:
— Удалили…
И голос профессора:
— Постарше!
Я вернулся назад.
Люда увела Саню…
Пришла и моя очередь.
Надо мной звякали инструменты и далеко-далеко шуршали, как пергаментная бумага, голоса. Я напрягал последние силы, чтобы не закричать от боли. Я потерял сознание и очнулся лишь в палате. У постели сидела мама и кому-то быстро говорила:
— Я бегу по горе и чувствую, волосы поднимаются. Думаю, войду и огорошат — «удалили». Спасибо вам.
Она пощупала мой пульс. Я пошевелил рукой и сказал:
— Я буду видеть, правда?
«Мама, наверное, похудела. А где-то теперь Сенька», — думал я. Здесь, на громадном расстоянии от света, я почувствовал себя пылинкой и затосковал, как птица, запрятанная в клетку, о большом просторе.
Я видел однажды, как сосед-охотник принес в дом сокола и посадил его в клетку. Сокол быстро двигал головой, удивляясь потолку и стенам, оклеенным обоями. Он бил крыльями, точно боялся, что разучится летать, и через три дня умер, бессильно раскинув крылья и сомкнув клюв. Он не мог жить без свистящей силы ветра.
Шли дни. Я уже двигался, правда на ощупь по коридору, выходил в зал, садился за стол, находил пальцами газеты, журналы и думал невесть о чем. Кто-то раз я услышал голос:
— Хотите я почитаю?
— Да.
У девочки был тоненький голос, и мне казалось, что он вот-вот сорвется.
— А что вам почитать?
— Все равно. Лучше стихи.
— Это кто?
— Пушкин…
Мне стало грустно. Ничего не сказав, я ушел в палату. Лег на постель и слушал, как по стеклу хлестал дождь, слушал долго и напряженно, пытаясь по звукам представить картину осени.
К вечеру я снова вышел в зал, и снова тот же тоненький голосок спросил:
— Вы почему ушли?
— Так, скучно стало. Почитайте снова, — ответил я.
Девочка читала об осени. О, эта осень была вовсе не похожа на осень, нарисованную моим воображением.
— Как вас зовут? — неожиданно спросил я.
— Инга, — тихонько пропел голосок. — Мне вслед за вами делали операцию. От косоглазия. Я видела вас. Вы не плакали. Вы Родя? Да?
— Да.
— Я вас буду на «ты» звать.
— Да, — машинально повторял я.
— Я знаю один страшный секрет. Вам… тебе завтра снимут повязку. Я слышала, как говорила Люда.
Моих пальцев коснулась ее рука.
— Ты будешь видеть. Тебе нужно видеть.
Ночью, во сне, я слышал, как этот тоненький голосок твердил одни и те же слова:
— Ты будешь видеть. Ты должен видеть.
Слова менялись местами: «видеть будешь», «видеть должен». Я часто просыпался. Ветер дышал в окна. Дождя не было.
Утром я поднялся тревожный, ожидающий.
Саня говорил с Людой. С тех пор, как ему удалили глаз, он лишь изредка поднимался с постели, скрипел пружиной и ждал девушку с простым именем Тоня. Но она не приходила. Сначала он каждое утро расспрашивал Люду о передачах, диктовал ей письма, ищущими пальцами будто разглаживал строчки, приговаривал:
— Пусть прочитает. Мне легче станет. — Но вдруг разрывал бумагу.
А утром, отчаявшись, снова коротко спрашивал:
— Нет?..
— Будет, Санечка, успокойся, — всегда одинаково отвечала Люда.
Стук каблуков двинулся ко мне.
— Ну, герой, сегодня глядеть будем. Ты часто говорил об осени, вот и увидишь ее.
Я взял Люду за руку, и мы пошли. Меня бил озноб. Я шел, как в тумане, в забытьи.
Мне сняли повязку. Я видел! Только все было будто обернуто слюдой. Я испугался, закрыл глаза.
— Смелее. Открой глаза пошире. Еще, еще…
Слюду откинули — мир ожил. Все ярче, четче, настойчивей он распахивался передо мной. Я уже стоял у окна. Я видел улицу, листья, летящие по мостовой, и быстрых прохожих. Увидел капли, крупно и редко падающие на подоконник.
Я видел Люду. Конечно, она похожа на Марту. Я вернулся к креслу и вдруг почувствовал усталость.
— Спасибо, доктор, — сказал я.
— Э, нет. Мы сейчас снова забинтуем. Постепенность всегда хороша.
Мне снова забинтовали глаза. За дверью Инга взяла мою руку:
— Я говорила. Я говорила. — Потом, чуть помедлив, добавила: — А меня сегодня выписывают.
— Меня тоже скоро выпишут, — громко сказал я, и мне стало так хорошо от маленькой ладони Инги, что я покраснел.