Вернулась с работы Сидориха и видит: сноха спит, самовар клокочет, словно готов взорваться. На полу вокруг самовара мокро, кипяток хлещет через край, стекает ручейком в подпол.
Сидориха сняла трубу, подставила под кран ковшик, потом подошла к постели и внимательно посмотрела на сноху.
Почувствовав рядом человека, Олюк открыла глаза и, узнав свекровь, попыталась улыбнуться — улыбка вышла виноватой.
— Устала с дороги, — стала оправдываться Олюк. — Прилегла на минутку и не заметила, как уснула.
— Отдохни, отдохни, коли устала. Я и сама управлюсь, — ласково ответила Сидориха, пристально разглядывая потухшие глаза, невеселое лицо Олюк. — Как не устать? Покрути-ка педали столько километров, да еще по такой жаре.
— Мама, а скотину еще не пригнали?
— По дороге слышала, гонят.
— Надо встать, чтобы Милка не ждала.
— Олюк, да ты лежи, лежи, разве трудно корову подоить? Я сама все сделаю, а то все ты да ты… Один раз и я могу, руки не отвалятся… Вид твой мне что-то не нравится — побелела вся. Лежала бы ты лучше, отдыхала… — попыталась удержать Сидориха сноху.
— Это от усталости… Встану все-таки… — Олюк через силу встала, вышла в сени, сняла с гвоздя подойник и, держась за стену, спустилась вниз. Осталось ступить два раза — снова закружилась у нее голова, ноги стали непослушными, руки бессильно скользнули по стене, подойник с грохотом откатился в сторону.
Услышав грохот, Сидориха выбежала во двор, увидела сноху, лежащую на ступеньках.
— Ой, доченька! Что с тобой, милая? — Сидориха, взмахнув руками, спустилась с крыльца, наклонилась над снохой.
— Совсем не могу… Мама, не ругай меня. Сама не понимаю, что со мной, — еле слышно проговорила Олюк.
— Отчего же это так? Может, на солнце долго была… — недоумевала свекровь. — Пойдем в избу. Ляжешь, отдохнешь. Приготовлю тебе чай с малиновым вареньем. Выпьешь — полегчает.
— Я лучше в сенях под полог лягу. В избе жарко…
Сидориха помогла снохе раздеться, сняла с нее ботинки, платье, подняла полог, укутала ее одеялом. Вынесла ей из избы горячего чая с вареньем, придвинула к постели табуретку, осторожно сказала:
— Сношенька… Может, чайку попьешь? — пригляделась, а та уже спит.
Вернулся с работы Петр, мать говорит ему:
— Олюк твоя заболела.
— Как это заболела? — удивился Петр. — Что случилось?
— Не знаю… Пришла с работы, вижу, Олюк совсем ослабла. А почему и отчего — не знаю.
Петр вышел к жене, присел рядом, прислушался к ее тяжелому дыханию. Мать позвала сына вечерять, так он даже не обернулся, только рукой махнул, не мешай, мол, иди.
Не дождавшись, когда проснется Олюк, Петр тихо встал, умылся и, наскоро поев, опять сел рядом с женой.
Вдруг Олюк вздрогнула, протянув руку, позвала мужа:
— Петр… Пе-етр…
— Что, Олюк? Я здесь, рядом, — быстро ответил он.
— Петр, иди ко мне… — Олюк потянула мужа за рукав.
Петр лег рядом, бережно обнял жену. Олюк вся мокрая, хоть выжимай, голова горячая, как уголья.
Олюк ненадолго успокоилась. Только дышит тяжело — не-можется ей.
«Что же с ней такое? Почему вдруг так, ни с того, ни с сего?» — волновался Петр. И не высказать, как он за жену испугался. Если б мог, половину болезни на себя взял, да нет, что там — всю боль, которая ей не дает спокойно вздохнуть. Но ведь это невозможно.
— Кто ты? — вдруг вздрогнула Олюк.
— Это я, Петр, — ласково ответил он. — Не бойся.
Олюк узнала мужа, повернулась к нему, обняла за шею. Обдавая Петра горячим дыханием, проговорила:
— Петр, ты не уходи… Побудь рядом.
— Хорошо, хорошо, куда же я уйду… Так что же все-таки случилось? Ты вся горишь. Может, в больницу тебя надо?..
— Ой, нет, не надо, — перебила его Олюк. — Не хочу, не поеду. Я завтра же встану.
Олюк верила, что завтра непременно поправится. А в больницу? Нет, нет!.. В больницу она не поедет ни за что. Все ведь нормально. Такая молодая, здоровая женщина, да не может встать на ноги? Вот подождите: завтра она снова побежит на работу…
Всю ночь у Олюк был жар, но она постоянно жаловалась, что ей холодно.
Назавтра Олюк не поправилась.
Утром Петр посадил жену на попутную машину и отвез ее в больницу, что в пяти километрах от деревни.
По дороге Олюк сказала мужу, только теперь вспомнив, отчего она заболела:
— Я, когда от матери-то вчера приехала, молока холодного из погреба выпила. Ты не ругай меня…
Сказала и успокоилась. Потом встрепенулась, притянула Петра за шею и шепнула ему на ухо:
— Петр, а я ведь беременная… Под сердцем у меня твой ребенок…
На другой день, когда выглянуло солнце, она скончалась в больнице.
Как с солнцем начинается новый день, так и Олюк только начинала жить. Начала, да закончила не вовремя.
Петр чуть не сошел с ума. Пролежал плашмя двое суток. Перед глазами — Олюк с ребенком на руках. Младенец смеется, а Олюк тихо и радостно улыбается. С самого дня свадьбы Петр мечтал о ребенке. И до вчерашнего дня он только и ждал, когда же жена скажет, что беременна. И дождался-таки. Только ребенка она с собой в могилу унесла.
Петр как во сне протягивал к видению руки, но Олюк, крепко прижимая к груди ребенка, уходила. Смеялась и уходила, Петр за ней было, но не может сделать ни шагу.
Пролежав два дня, Петр встал и начал искать крепкую веревку. Хорошо еще мать дома оказалась — веревку отобрала и стала присматривать за ним.
Петр забросил работу. Одно дело у него теперь: целыми днями бродит всюду, как тень, ищет Олюк. И не найдя ее нигде, сидит неподвижно в укромном месте, опустив голову.
Прошла неделя. За это время у него во рту маковой росинки не было. Страшно похудел — кожа да кости.
Поля опустели, хлеба убрали, не слышны стали песни птиц, и только вороны сидели на телеграфных столбах.
Однажды ноги сами понесли ею на кладбище. Смотрит он — а перед ним могила Олюк. Крест покосился, холмик осел.
Петр очнулся, начал поправлять крест, обдирая руки до крови, таскал землю, наращивая холмик. Потом встал на колени.
— Олюк моя, ты не ругай, что я не мог прийти к тебе раньше. Вот пришел, когда позвала… Боялся я приходить — все время живой мне казалась, а ты, оказывается, и вправду умерла. Теперь я буду часто приходить к тебе, приносить что-нибудь…
И после этого дня Петр стал все время ходить на кладбище. Однажды, возвращаясь от Олюк, увидел он у реки на мостках молодую женщину, полоскавшую белье. Женщина как женщина, но что-то заставило Петра остановиться, сесть на пожелтевшую траву и пристально посмотреть на нее. На одном берегу Петр, на другом — молодая женщина.
Поначалу она не замечала его. Потом, вдруг увидев, опустила подол, прикрыв голые колени.
«Кто она такая, интересно? — спрашивал себя Петр. — Почему я ее не знаю? Может, не местная?»
«Чего он так долго сидит? — раздумывала женщина. Потом начала сердиться. — Сидит и сидит. Голых ног, что ли, никогда не видел?»
— Чего вылупился? — выпрямилась женщина, прикрыв рукой глаза от солнца. Она сказалась высокой, статной, черные волосы ее были коротко подстрижены, на животе платье было вздернуто, обнажились крепкие круглые колени.
Петр не ответил.
— Чего уставился-то, спрашиваю? Или женщин никогда не видел? — развеселилась она. — Ну, отвечай! Или ты язык проглотил? — и она задорно рассмеялась.
Промолчал Петр. Сорвав сухой стебелек, покусывал его, но с женщины глаз не сводил. И не на лицо ее смотрит, а на вздувшийся живот. Когда увидел он эту беременную женщину, сознание у него помутилось, Петр ее за Олюк принял.