Случилось и еще более печальное: вопрос о тысячелетних корнях русского духа был скоро и безжалостно забыт. А жизнь нашего национального духа и самого народа в ее разных проявлениях — продолжалась! Все более разгоралась вынужденная борьба «корней» с перерубающим их «топором». Неравное это сражение! Причем, конечно, дело не только в Плеханове. Оно в том, что было утрачено нечто самое фундаментальное — ощущение самоцельности и самоценности нации. Тем более — каждого ее индивида в отдельности. Общечеловеческое — без национального и индивидуального... Не так ли случилось?
Между тем были все основания у российской общественной мысли уважать свою, и особенно народную, самобытность. В частности, Вл. Соловьев восхищался тем, что, «призвав варягов», древние русичи без всяких существенных потерь и незаметно для обеих сторон полностью ассимилировали призванных. В. Розанов видел в этом залог бессмертия нации. Развивалась не только же чаадаевская тенденция. Да ведь и сам Чаадаев в дальнейшем тоже возвышал в своих суждениях огромные потенции России, в том числе — самобытные.
Первое же из вошедших в историческую память нации судьбоносных событий — рискованное соприкосновение с наиболее активными проявлениями западноевропейского человечества — не привело нас к утрате самобытности, а, напротив, укрепило ее.
П. Чаадаев бросил горький упрек нашим предкам в том, что, принимая христианство в X в., они совершили якобы ту ошибку, что предпочли православие, а не католичество. Упрек весьма и весьма примечательный, но он, в сущности, почти никем не был поддержан в России и вызвал убедительные возражения. В частности, Ф. Достоевского, Н. Федорова и других. А вообще-то и Вл. Соловьев, высоко отзывавшийся о католичестве, оказался, однако, далек от того, чтобы признать католичество более органичной религией для Руси и России, чем явило себя православие.
Не только сама наша история, но и наиболее крупные русские мыслители доказывали в своих учениях, что выбор православия не был ни чьим-то капризом, ни случайностью, а само именно православие наилучшим образом отвечало образу жизни наших и дальних и ближних национальных предков, которые, впрочем, еще не очень сознавали, что в большинстве своем живут коллективистской — общинной — жизнью. Потому, выйдя из глубин этой реальности, наконец возникла идея соборности, глубоко осмысливавшаяся потом славянофилами, начиная с И. Киреевского, А. Хомякова, Аксаковых, Ю. Самарина и других. Вряд ли уже тогда кто-то задумывался над тем, что этот извечный коллективизм (Н. Бердяев называет его коммюнотарностью) вытекает из нашей первобытно-общинной основы. Любопытно, что первым, кто открыл русскую сельскую общину, описав ее в конце 1840-х годов, был немецкий барон А. Гакстгаузен. Но это, разумеется, не суть важно. Важно другое — в самой русской жизни была именно потребность и именно в православии, которое наилучшим образом соответствовало глубинным, в том числе и коллективистским, традициям русских. Это, впрочем, еще предстоит исследовать.
История наша сложилась так, что первым самым крупным испытанием для русского народа явился не Запад, а Восток, откуда обрушилось самое крупное нашествие — татаро-монгольское. Более значительных по последствиям событий в нашей отечественной истории, видимо, не бывало. Сотни лет — под игом. И тут-то действительно произошел весьма серьезный сдвиг в нашем национальном сознании и укладе жизни. Причем этот сдвиг совершался в направлении, именно противоположном Западу. В наследство от восточного завоевания (это доказывают в своих исследованиях историки XIX в. Костомаров, Беляев, Сергеевич, Неволин и другие) мы получили восточный тип монархии. Российское государственное право «монгольского происхождения» (Костомаров). У нас восточный тип бюрократии... Из этого развилась наша всеобъемлющая — на восточный лад — тоталитарность.
Но и все равно: за сотни лет неволи нация не утратила своей социальной самобытности — сохранилась, а фактически даже и не пошатнулась русская крестьянская община! Реально она оказалась главным способом выживания, в сущности, для всего нашего народа. Завоеватели не тронули ее, имея тут свой особый интерес: община была удобна и им для решения проблем фиска. Община была и весьма удобным объектом для всякого ее угнетения со стороны. Это, впрочем, другой вопрос (к нему далее вернусь). Народ в любых исторических обстоятельствах жил в этой общине, которая, по словам Маркса, в тяжкие годы средневековья была «единственным очагом свободы и народной жизни» (Соч., т. 19, с. 403). При чем тут была бы реакционность? Не стоит забывать, что именно при общинном укладе жизни русской нации действительно сложилась русская народная культура на весьма высокой ступени создания в ее структуре мифологии, фольклора, героического эпоса, общерусского языка (превосходящего нынешний наш активный словарный запас)... Утрачиваем, а не приумножаем эти богатства. Довольные собой незадачливые самоцивилизаторы.