...Маленькая девочка, сжавшаяся в комок в центре площади и едва держащаяся на слабых ногах. Бледное, почти белое тело: не цвета слоновой кости или сливок, а того нездорового оттенка, которое обретает кожа мертвеца. Выпирающие ребра только подчеркивали ее болезненность, и единственным, казалось, свидетельством ее обычной веселости осталась рыжая копна - почти что факел в тот сумрачный вечер. Марк тогда думал, что ее бьют именно из-за этих слишком красивых волос. Что наносят попеременные удары двумя палками - всего ей было отмерено тридцать - чтобы она окончательно превратилась в подобие трупа. И Марк не хотел на это смотреть, но и не мог отвести взгляд, и красные полосы, ложась одна на другую, вспыхивали болью в нем самом.
Марк привычно скреб ножом о подошву, счищая в кусты у здания маслянистые шматы, и звуки, пускай сквозь все тот же звон, возвращались к нему. И мысли. Он слышал и раньше, что буйства воинов могут заканчиваться так: хотя о смертях на периферии не говорили, опекун рассказывал ему, предостерегая от выходов из Центра. Но Марк не очень ему верил. И увидеть воочию кровожадное убийство не был готов. Память еще раз, без участия его воли, воскресила видение опустившегося молота, и Марка вырвало в кусты.
Пошатываясь, он вышел на мостовую, и только на третьем повороте его мысли обратились к Биллю. Было ясно: он не шутил и действительно боялся. Пускай это «алхимики», слово из детских сказок, прозвучало смешно, в тоне друга можно было расслышать лишь ужас. Какое право имел Марк смеяться? Как он мог принять это за дурачество? Даже если его друг нес ахинею, он в нее верил. И правда влип в неприятности, кто бы за ними не стоял.
Марк, конечно, знал, почему он отмахнулся. Билля вообще сложно было воспринимать всерьез: он сочинял одну небылицу за другой и рассказывал их с каменным лицом, даже зная, что никто в здравом уме ему не поверит. Особенно если успел обжечься.
Первой и единственной историей, которой поверил Марк, была фантазия о его глазе. Стеклянный протез, к которому он привык с самого детства, никогда не служил для него темой обсуждений. Он даже не знал, что там стряслось, в два года, когда он потерял родной левый глаз - вроде как на что-то напоролся, после чего его срочно отнесли к лекарю, а шлифовальщик линз Джок изготовил для него замену из стекла.
Марк давно задумывался, откуда у ремесленника взялось столько материала и как он умудрился выплавить из него протез - мелькали догадки, что тот просто достал из пыльной кладовой наследие прошлых поколений. И приспособил в глазницу малышу. Марка передергивало от мысли, что кто-то раньше носил этот глаз, и он старался об этом не думать. Что Джок сделал сам почти наверняка - это перекрасил радужку в зеленый, тогдашний цвет сводного брата протеза. Окрас натурального глаза со временем смешался вдруг с карим и стал в итоге мутно-желтым. Так разница стала еще заметнее.
Но Марк никогда не спрашивал о своем глазе и видел Джока всего несколько раз в своей жизни. И никто из вежливости не выпытывал у него причину дефекта, даже сокурсники по Академии. А Билль уже на следующий месяц их знакомства выдал целую историю. «Я раскрыл его тайну, - доверительно сообщил он, постучав по левому виску Марка. - У меня такие новости - закачаешься. Я на выходных гонял к фермерам, а там есть одна бабка, страшенная такая карга, все ее боятся, ведьма, говорят, еще со времен алхимиков промышляет, а кур и кроликов для отвода глаз разводит...» По дальнейшей речи Билля выходило, что это она прокляла Марка, чтобы тот напоролся на сук во дворе, а сама загодя сплавила Джоку протез. «Только глаз-то непростой, - усмехаясь, продолжал Билль. - Я с этой клячей разговорился, выпивки ей принес, ну она все и выложила как на духу. Подмешала, говорит, зелье я в этот глаз, так что стукнет ему совершеннолетие - начнет видеть мертвецов и тайны, скрытые от посторонних». Марк выслушал это с открытым ртом и даже не успел задать хоть какой вопрос, когда Билль решил испариться, сославшись на дела.
«Чувак, да забей ты, - сказал он при следующей встрече, после двух мучительных дней и ночей Марка. - Я и не такую пургу могу прогнать. Привыкай».
И тот привык. Со временем это стало даже веселым, как и прыжки, после кувшина распитой на двоих медовухи, по крышам в рабочем квартале. Дома стояли там впритирку, а железо кровли так проржавело, что башмаки не скользили. Самым сложным было вскарабкаться: Марк ни разу до того не лазил по деревьям, и даже осина, росшая под столь удобным углом, казалась ему испытанием. Под конец пробежки, конечно, снизу стали раздаваться угрожающие крики. Работяг, улучивших три часа сна, разбудили грохотом над головами, - неудивительно. Они решили, что это шалят местные сорванцы, и, срывая горло, выдвигали версии.