«Рик, мать твою! Чтобы ты себе к хренам голову разбил! Я пошел за твоим гребаным папашей!»
Что-то в таком духе. Во вторую пробежку, когда Марк с Биллем разработали более замысловатый маршрут, к концу их пути уже успел прийти страж. Они от него удрали, но рисковать зареклись.
Марк вздохнул и нащупал под плащом колбу. Укусил себя за фалангу. Как теперь связаться с Биллем? Он даже не знал, где его казарма. За редкими исключениями они встречались в нейтральных районах. И там же оставляли друг другу послания - в стене трактира «Двурогий карась». Хозяин, наверное, и не знал, что его кладку можно местами разобрать.
«Сегодня же, - решил Марк, надеясь, что остатка чернил хватит на короткую записку. - Или он все-таки меня дурачит? Просто не успел признаться?»
Становилось людно: сначала старьевщик, громыхая телегой, протопал мимо него, уставившись под ноги. Потом с ревом, сравнимым с гудением немаленького мотора, пронеслась стая ребят: они все успели дернуть плащ Марка в разные стороны, но тут же скрылись в поперечной улочке. Дальше, повернув, он наткнулся на двух женщин с повязанными передниками, брызжущих друг на друга слюной одновременно с ругательствами. Только после того, как одна из баб отвесила смачную оплеуху сопернице, Марк заметил движение в трех десятках метров впереди: черная форма полицейского, бледное напряженное лицо под котелком. Блюститель закона ускорил шаг, смотря прямо на него. Острый взгляд - как садануть ножом прямо по серому веществу меж глазниц.
Марк рванул влево. Пока он несся сквозь нахлынувшее с соседней улочки многолюдье, к нему пришла догадка, что страж так среагировал на женскую ссору, а не на него, и взгляд, быть может, был адресован им. Он сбавил шаг, не слыша за собой погони - только короткие, рубящие воздух, слова полицейского и женские взвизги, в которых сложно было распознать речь.
Вообще в пребывании здесь не было ничего запретного для Марка. Но молодые аристократы посещали квартал ремесленников разве что по поручениям взрослых, а его опекун сам был стражем по совместительству. Лгать было опасно просто потому, что он мог узнать, а значит, обман бы вскрылся, и, может, настоящая цель. Хотя бы ее возможность - это уже было опасно.
Перекатывая эти мысли в голове, Марк увидел, как с резким скрипом распахивается дверь справа от него - в очередную покосившуюся лачужку из бревен - и навстречу ему вываливается, покачиваясь с бока на бок, грушевидная фигура. Мелкие глаза под прямоугольными линзами очков сразу, казалось, поймали юношу в сеть взгляда - похожую на сеть морщин, покрывшую кожу у глаз. Никакой ярости. Только слегка приподнявшиеся уголки губ над двухэтажным подбородком: холодная радость охотника. Гугдо Цвельг. Его опекун.
Плечо Марка сдавила тупая боль, когда Гугдо, не думая тормозить, прошел мимо и вцепился в него толстыми пальцами, таща за собой.
- Во имя закона, - он говорил холодно, но слова слипались друг с другом, как всегда, когда он открывал рот: его можно было бы принять за пьяного, но аристократы никогда не брали в рот спиртного. - Я жду объяснений. Ты лгал мне.
«Во имя закона», - морщась, повторил про себя Марк. Он убеждал себя, что его сейчас может еще раз стошнить: то, что говорил опекун, всегда казалось ему мерзейшим. А слова, обращенные его манерой речи, - похожими на кашу, вернее, на не до конца переваренную пищу.
- Это не шутки, я с тобой разговариваю, преступник! - все еще не сбавляя темпа ходьбы, тряхнул его за плечо Гугдо. Марк запнулся и едва смог не упасть - а тиски опекуна, казалось, волочили бы юношу до самого дома.
- Тогда я излагаю факты, - невнятицей выплюнул Гугдо, и по его округлому верхнему подбородку побежала слюна. Если бы не многолетняя практика, Марк не понимал бы, что тот вообще разговаривает, а не просто стонет: от боли в желудке, например.
И он многословно изложил, а потом еще раз. И был готов еще. Тошнота подкатила к горлу Марка. Но только поняв, что дрожит всем телом, понял: это страх. Он успел уже пять раз представить, как опекуна порют на площади, какие-нибудь пять лет спустя, когда Марк займет место получше - пока не осознал, что его самого ждет такая участь. Или что хуже.
- Я дружу, - начал Марк и чуть не задохнулся от собственной внезапной искренности, которая полезла против его воли. И задушил ее в ответ. - Я дружу там с одной девушкой. В том квартале. Я не хотел говорить.