Удивленное молчание Гугдо длилось несколько мгновений - шесть или семь биений сердца Марка, остервенело стучавшего в грудную клетку.
- Это очень плохо, - вдруг смягчившейся жижей потек ответ опекуна. И Марк понял, что все не так уж и паршиво. - Очень плохо. Такие вещи обязательно нужно говорить старшему, который заботится о тебе.
Даже пальцы Гугдо перестали давить на плечо, хотя и оставались на нем: это даже стало походить на дружеское объятие. Они шли уже близко к Центру, приближаясь к Соборной улице, и Марк разглядел вдалеке родную сердцу цветную мостовую. Стали попадаться редкие фонарные столбы, стоявшие ровно в пятидесяти шагах друг от друга. Это число Марк запомнил с детства - шагать для этой полусотни тогда, правда, приходилось шире.
Гугдо продолжал изливаться, становясь внезапно сладкоречивым: даже от его глаз отхлынул холод, и он заглядывал этими крохотными голубыми радужками в лицо подопечного.
- Ты неправильно относишься ко мне, дружок. Что ты мне сказал только вчера? Что ждешь своего совершеннолетия как праздника, потому что сможешь от меня сбежать. Но я всегда был для тебя первым помощником. Родители, опекуны - это не цепные псы, которые готовы сорваться и наказать за любую провинность. Иногда это...
Гугдо наклонился к уху Марка и впрыснул в него изрядную долю слюней.
- Иногда это защита от закона. Когда потребуется.
Марку показалось, что он стал каменной статуей, которая лишь благодаря чуду продолжает переставлять ноги. Он... не ослышался?
На бесстрастном обычно лице Гугдо расплылась лиловой змеей улыбка. Он даже смотрел не перед собой, как обычно, а в небо - хотя на нем сидел черный короткий плащ стража с отличительной нашивкой на плече, а значит, он был сейчас в «пассивном патруле». Математический знак равенства на желтом фоне, должный выражать бесстрастие, - и контрастом эта улыбка, которую Марк видел, может, всего пару раз в жизни.
- Я не ханжа, не считай так. Наш Город пока не идеален, - посерьезнев, признал Гугдо. - Кое-что приходится прощать. Когда-то прощали мне, и не один раз. И я прощу тебе.
Марка, несшего в сердце с самого детства лишь одно имя, одно лицо, одну душу, - скрутило внутри, но он ничего не ответил. Он храбрился и злился, и думал о том, что лучше бы Гугдо продолжал «излагать факты» и грозить ему расправой, чем заговорщически пихать кулаком и вести себя в остальном так, будто ничего не произошло. Но на деле юноша чувствовал, как в его груди рассасывается холод.
На каменных стенах домов и фонарных столбах стали попадаться большие циферблаты часов. Еще один признак Центра: пройдите еще пару сотен шагов по 6-й Пятнистой, и от них некуда будет скрыться. Безукоризненно следовать распорядку дня - это было прописано даже в Законе как первейшая добродетель, как один из столпов правил поведения. А уж таких канонов было тоже предостаточно.
- Маркус. Надеюсь, ты не нарушил с этой барышней регламент благочестивых десяти минут? - словно подслушав его мысли и спохватившись, пробубнил Гугдо. - В твоем возрасте это невеликая провинность, потому что тяжело контролировать себя...
Марк вздохнул и приложил правую руку ко лбу.
- В мыслях не имею нарушать порядок, - бесстрастно отчеканил он.
Гугдо удовлетворенно закивал, взглянув ему в глаза.
- Великий Часовщик всезнающ и всеблаг. Он смазывает нужные детали в нужный момент, - повторил Гугдо то, что Марк слышал от него каждый день. - Если бы я не пошел к Вуди за сапогами, не встретил бы тебя. А значит, на тебе осталась бы эта ложь. Как с ней жить? Как идти в Собор? А богослужение уже через три часа.
Последние слова он произнес, остановившись и щелкнув по циферблату. И наконец оставив плечо Марка в покое.
Собор... Марк вспомнил о нем со сладостным предвкушением, даже прикрыв глаз, чтобы образ мощного здания - в его бы стенах, пожалуй, поместились два дворца Короля - выплыл перед ним, царапающий небо тремя стеклянными башнями. Один раз они с Биллем сбежали с богослужения - вообще такой поступок карался смертью для взрослых и жестоким избиением для несовершеннолетних; но друг уговорил его, сказав, что вид Собора извне укрепляет дух не меньше литургии. И они смотрели на то, как башни оживают при свете фонарей, смешанном с лунным, и множество труб, крупных и мелких шестерен, движутся под стеклом: выполняют лишь мелкую часть той работы, что рождает музыку в Соборе. Марк будто подглядел в замочную скважину труд литургических механиков, будто уловил дуновение великого прошлого, когда эта машина была возведена. Век Феникса: так окрестили ту золотую эпоху, ведь человечество восстало из пепла. Возродило себя после Пришествия драконов.