«Ну, чуешь? Эти дебилы не секут фишку. Грех такое не увидеть хоть раз», - резюмировал тогда Билль.
Центральная улица, артерия всего Города, уводящая одним концом к трамвайной машине, а другой к Собору, уже легла под башмаки разноцветьем камней, и в глаз ударил солнечный свет, отраженный от зеркальных стен домов, а мимо с грохотом промчалась карета с зашторенными окнами. Но Марк вспоминал Собор.
Он представлял картину, которую видел каждую неделю, - начало богослужения. Все места заняты, на скамьях в ложе аристократов пестреют черно-белые мантии старших и голубые одеяния послушников, и каждое лицо замерло в благоговейном ожидании. Розовощекие мальчики с девочками, умерившие обыкновенную бесшабашность, взирают вверх, и туда же смотрят припорошенные сединами, иссохшие старцы. Дальше на два ряда, справа, рыжеют волосы Морриган. Все ждут, и за стенами, отделившими их ложе от мест воинов, бедноты и Короля со свитой, - четыре сословия, даже входящие в здание через отдельные ворота, - все молчат. Под сводами гуляют лишь едва слышные завывания ветра, шорохи и скрипы.
Наконец хлопают ворота королевской стороны - их не видно из-за каменной стены ростом с высокого человека - и вот из-за нее вылезают головы, одна за другой, а затем и все фигуры механиков Собора. Они поднимаются по лестнице, ведущей в центр зала на постамент. Это платформа на четырех столбах, на которой едва размещаются десять человек - они неспешно занимают свои места, фигуры в ярко-желтых мантиях механиков - и стеклянной кабины в оправе из металла.
Один из прибывших крутит рычаг рядом с ней, и с высокого свода спускается огромная стальная лапа. Марк не может проследить весь ее путь - мешает ограда - но слышит скрипящий ход. И вот она приближается, эта грозная и величественная конечность, подобная одновременно звериной и птичьей, лишь сделанная целиком из металла, раскрывает четыре когтистых пальца и смыкает их уже под кабиной. Теперь механики торопятся, и все десятеро заваливаются в кабину почти одновременно, закрыв стеклянную дверь - а сама капсула начинает путь наверх.
Что происходит там, не знает никто, кроме участников. Запуск вечного двигателя, который один смог бы заставить весь Собор, его пол, стен и своды, выпускать на волю самую прекрасную в мире механическую симфонию.
Зато что происходит после полутора часов этого блаженного восторга, знает каждый житель Города. Понимание того, что он живет в лучшую эпоху, в лучшем месте этого обескровленного и выжженного мира. Осознание того, что должен исполнить свою роль, чтобы следующим поколениям жилось еще лучше. Чувство, что Великий Часовщик заботится о тебе, потому что без его участия такое чудо не могло бы свершиться.
Но у Марка эта сладкая патока была с детства приправлена ядом. Он знал: то ли Великий Часовщик впал в старческое слабоумие, то ли в Городе что-то сломалось.
...Когда кучеру пришлось прикрикнуть, перекрывая и без того громкий топот копыт - чтобы Марк не попал под них - юноша понял, что задумался слишком глубоко. Он хотел уже отойти, но его заграбастал в сторону Гугдо.
- Соберись, романтик, - урезонил он его. - Я верю, что твой день прошел отлично, но на центральной улице ты так отправишься к праотцам.
«Сегодняшний день... Да, просто отлично, - думал Марк. - Ночью придется повторить незаконную вылазку. Хотя бы к «Двурогому карасю».
На центральной улице почти не было пеших, кроме них с Гугдо: только стражи да редкие прохожие, учтиво кивавшие им. С оглушающим перестуком иногда проносились мимо кареты или кони полицейских, несших этот вид патруля. Благодаря зеркалам в человеческий рост, тянувшимся по всем фасадам домов - для лучшего контроля стражей - казалось, что людей во много раз больше.
Бедноте не разрешалось сюда ступать: это уже была сердцевина Центра, территории, которые хотели хранить в идеальной чистоте и неприкосновенности. Утро было исключением: отягощенные поручениями ремесленники и крестьяне плелись к домам аристократов, а вскоре после рассвета начинал курсировать трамвай на канатной тяге. Его длинное тело, набитое грязными и потными работягами, везло их на шахты. Три рейса. В это время аристократы еще спокойно почивали. Днем трамвай отмывали и вешали на окна занавеси, чтобы транспортом могла пользоваться знать. А к вечеру он снова служил рабочим. Символ единства сословий - спорный, но какой есть. Как четыре входа в Собор. «Ведь даже сапожники и часовщики сидят на одних скамьях с крестьянами и шахтерами», - говорил в таких случаях Гугдо. «Но не вы, - думал в ответ Марк. - Это только доказывает, как вы презираете их всех: часовщиков, портных и фонарщиков наряду с рабочими».