Ему нравился трамвай. Обычно на нем даже после полуденной чистки никто не ездил, предпочитая кареты или ходьбу пешком, но Марк катался на нем из дома опекуна в библиотеку и обратно. Запахи земли, пота и гари, причудливая смесь, которую можно вдохнуть лишь в рабочих кварталах, успокаивала его.
Центральную улицу драили каждый день: уже после литургии к делу приступали женщины из рабочих. Ее пытались довести до совершенства, но Марк видел изменения даже за годы своей недолгой жизни. Краску на фасадах не обновляли, и за эти десятилетия она успела потускнеть и во многих местах облупиться: дома были испещрены язвами этой лопнувшей коросты. Даже мельком взглянувший смог бы заметить, как стены рябят провалами в серую кладку. Царапины в зеркалах перестали быть редкими, а недавно, на подходе к своей улице, Марк увидел трещину - и прошло уже две недели, а зеркало не меняли. Не на что. В мостовой кое-где не хватало камней. Равновесие в Городе было поколеблено еще давно, три поколения назад, когда Альянс пал под натиском варваров. Тогда почти все производство было потеряно, и богатства, нажитые к тем роковым годам, к жизни Марка начали истощаться.
- Милостью мирового хода часов, приветствую, - собрав пальцы правой руки в изображение круга, произнес страж. Марк заметил его только теперь: снова слишком глубоко ушел в мысли.
Это был Йон Мортштеффель, молодой полицейский, о котором Марк знал только то, что он безупречно исполняет свою работу несмотря на двадцатипятилетний возраст. Гугдо всегда с восхищением отзывался о нем, когда их патрули выпадали на один и тот же район.
Седые волосы из-за неведомой аномалии - и черные глаза. Оба живые. Марк не мог отделаться от зависти ко всем красавцам, которым самой природой было предначертано нравиться девушкам. И к его голосу: Йон говорил ровно и глубоко, зная, что каждым своим словом исполняет высший долг, а значит, беспокоиться не о чем. Марк в половине случаев говорил срывающимся блеянием, особенно если речь шла не о друзьях. И надеялся лишь на взрослую жизнь, которая должна была начаться уже через пять дней: говорят, человек с наступлением двадцати одного года, с первыми шагами в истинную жизнь закаляется и уже не может вести себя, как ребенок.
- ...мы шли к сапожнику, и Марк сопровождал меня просто как пасынок, без службы, - объяснял Гугдо отсутствие на его спутнике голубой мантии послушника.
- Я все понял, - хмыкнув, ответил Йон. На его губах застыла неискренняя улыбка. - Издалека, когда я только вас увидел и не распознал лиц, я подумал, что страж ведет преступника. Я рад, что это не так.
Пять дней - и Марку уже не будет нужна голубая мантия. Его переоденут в желтое, в цвет солнечного света и самого Города. Оставался лишь один вопрос: куда определят? На экзаменах он клятвенно уверял комиссию в своей любви к Собору и готовности ему служить, но это не могло определить их конечного решения.
Марк предчувствовал, что его оставят помощником Гугдо, младшим механиком Машины Сновидений. И это должно было оставить его в стороне от действительной жизни в Городе. Гугдо был близок Королю скорее как старинный собеседник и партнер игры в шахматы, и тот порой вызывал его к себе якобы из намерения узнать, как продвигаются дела с реконструкцией Машины. Но Марк догадывался, что даже правитель знает: это гиблое дело. Пока не найден медиатор, мифическое вещество, способное превращать мыслительные вибрации в механические движения, вся эта громоздкая махина, уступавшая в размерах разве что Собору, будет пылиться без проку. И единственной работой послушника останется прочищать пыль и смазывать детали неэкономно расходуемым маслом. Наука микромеханики была забыта со времен Альянса.
- ...преступника. Марк один из образцовых аристократов, блюдущих свою честь и не падких даже до самых привлекательных соблазнов, - заканчивал многословную и неуместную речь Гугдо.
Марк снова взглянул на Йона: бледное лицо с тонкими чертами, гладко выбритое. Юноша провел рукой по пушку на бакенбардах и слишком короткому, приплюснутому носу. Вспомнил, как увидел их с Морриган: страж сопровождал ее на вечернюю литургию и холодным голосом чеканил какие-то шутки, от которых девушка разражалась смехом.
- Я все понял, - повторил Йон и сложил пальцы в тот же жест, теперь уже прощальный. - Следите за своим подопечным, мейстер Гугдо. А ты, Марк, готовься к жизни полноправного гражданина Города. Это незабываемые дни твоей жизни.
Он удалился, занимая предписанный ему пост, и Гугдо повел Марка дальше - тот снова погрузился в размышления, мешая воспоминания об арене с думами о Билле, о своей судьбе и всеми своими обычными переживаниями. Иногда опекун начинал говорить, и его слова проходили по касательной, едва задевая слух, обволакивая его мысли и не проникая в них. За годы выработалась привычка: узнавать переход к бессмысленному извержению слов и отключаться.