На следующий день мы ставили относительно новое произведение Вильяма Хордла, застенчивого сочинителя с большой и непрестанно увеличивающейся семьей. Для «Слуг лорд-камергера» он методично перебирал весь лексикон любви. Его пьесу «Любовь зла» мы поставили летом 1601 года, а «Утехи любви» появились годом позже. Теперь мы играли «Потерянную любовь», самую веселую из трех, несмотря на название. Вне всякого сомнения, он уже работал над «Любовью возвращенной». Его творческая плодовитость должна была уже превысить скорость, с какой его жена производила на свет детей, и поэтому, снабжая «Слуг лорд-камергера» легкой любовной пищей, он предлагал более содержательный материал «Слугам лорд-адмирала»: пьесы, чьи кульминации приходились на боевые сражения и самоубийства генералов. В «Потерянной любви» я играл простака, в отличие от грозного мстителя из «Занемогшего мира».
«Потерянная любовь» также хорошо принималась оксфордцами. На самом деле, нас принимали настолько хорошо, что мы решили: если в Лондоне дела пойдут совсем плохо – то есть, например, если весь город падет жертвой чумы или «Глобус» сгорит, – мы могли бы обосноваться в Оксфорде. Впрочем, это хорошо выглядело только на словах, потому что город был гораздо меньше Лондона и не смог бы позволить себе труппу такого размера, как «Слуги лорд-камергера», даже в нашем нынешнем усеченном составе. Кроме того, однажды устроившись в столице, какой человек в здравом уме мог бы серьезно думать о том, чтобы уехать оттуда? Тем не менее двое или трое из нас начали устанавливать связи и сходиться с городскими жителями, точнее, с городскими женщинами. Мне было пришло в голову сделать то же самое, если представится случай, но я вспомнил о Люси Мил-форд и подумал, что она заслуживает как минимум недели две верности. О благородный Ревилл!
Играть в «Золотом кресте» приходилось в более суровых условиях, чем в «Глобусе», но мы не жаловались. Дайте нам костюмы и немного самой простой бутафории (кинжал или корону, например), дайте нам текст, а самое главное – дайте нам зрителей, и мы сыграем где угодно. В конце концов благодаря всей этой деятельности я забыл о своей страшной встрече с людьми в капюшонах. Однако я больше не бродил по закоулкам вечерами и держался главных улиц.
На десерт публике обещали «Ромео и Джульетту», но позже, позже… так как мы хотели, чтобы распространился слух о том, что труппа в городе. К тому же мы, конечно, должны были представить эту трагическую историю любви в более частной обстановке, о чем я расскажу чуть погодя.
Из Лондона больше не приходило тревожных вестей о Ее Величестве Чуме. На самом деле многие из тех, кто был женат, уже получили письма – почтовым лошадям легко было опередить нас в нашем неспешном продвижении к Оксфорду, – и содержание их было достаточно ободряющим (хотя впоследствии это оказалось неверным). Я с радостью получил бы письмо от Люси Милфорд, но она решила не писать, так что все слухи доходили до меня через третьи руки. Все новости, кроме домашних дел, были связаны с королевой – говорили, что она угасает не по дням, а по часам.
Я так и не выяснил, были ли справедливы опасения Джона Давенанта, мрачного владельца «Таверны», что мы принесем убытки его торговле, или прав оказался Шекспир, заявивший, что на каждого любителя пьес найдется тот, кто терпеть их не может и потому постарается переждать их в ближайшем трактире.
Зато я выяснил, что собой представляет жена Давенанта, госпожа Джейн.
Спустя два или три дня после нашего прибытия в юрод ранним утром я стоял на Корнмаркет и вдруг увидел дальше по улице поразительную женщину. Солнце уже вовсю светило, прогоняя утренний туман, и казалось, что эта женщина сошла прямо с облаков. Она была высока, с прекрасной копной темных волос. То, как она двигалась, одновременно говорило: она знает, что все глаза прикованы к ней – хотя вокруг было совсем мало людей, я уверен, так оно и было – и что ей абсолютно все равно. Скорее статная, нежели красивая, да и не такая уж юная, она была привычна к людскому вниманию, не выдавая своего знания (как любой актер). Кто-то подтолкнул меня локтем, и, повернувшись, я увидел одного из конюхов «Золотого креста», бойкого рыжеволосого парня. Он ухаживал за Фламом, лошадью нашей труппы.