Я знаю, знаю, это некрасиво, недостойно! Но я сначала обрадовалась. Это потом мне стало жалко его несчастных детей, а в первый момент меня охватило чувство торжества, мстительного торжества. Ужасно. До сих пор мне стыдно.
Выглядели они только немного лучше нищих. Вся одежда местного — кошмарного — производства, все серо-черно-коричневое, только рубашки на детях были какие-то светленькие в какую-то полосочку. Обувь тоже была местной фабрики, а ее и покупать было нельзя, ее по-настоящему, нужно было прямо с конвейера в мусор отправлять, а не то, что везти в магазины, да еще брать за нее деньги. На жене его было ситцевое платье не первой молодости — просто мешок с дырками в нужных местах и какими-то идиотскими оборочками у горловины. Дети были худенькие и бледные, по сравнению с моими выглядели просто больными. Мы, к этому моменту были в городе уже две недели и загорели очень неплохо, а тут было видно, что мальчики пляжа не видят, хотя и живут в десяти минутах ходьбы до него. И они были явно недокормлены.
Вся эта группа впилась глазами в нашу компанию. Взрослые смотрели на меня и моего мужа, дети — на детей и коляску.
В напряженном молчании разошлись мы в разные стороны, чтобы больше никогда не встретиться.
Некоторое время шли мы молча, потом муж сказал неуверенным голосом:
— Какое странное семейство… Что это они так выглядят? У вас тут народ не бедный, я смотрю, все более-менее прилично одеты… И дети какие-то синюшные.
Я ему сказала, что отец этих детей алкоголик. Муж опять удивился.
— Слушай, — сказал он, — вот ты можешь мне объяснить, из каких соображений бабы за алкоголиков выходят? Что они надеются поймать?
— Не знаю, — ответила я, — для меня это тоже всегда было загадкой. Но здесь другая история. Когда они поженились, он не пил. Ну, вино в компании, пару бокалов. А пить всерьез он уже при ней начал.
— Что так?
— У него была любовь, девочка-школьница. Конечно, с нею он себе ничего позволить не мог: и она не разрешала, и чревато это было — секс с несовершеннолетней. Вот он на этой и женился ради койки, да, видно, оказалось, что для семейной жизни этого недостаточно. Может быть, и девочку забыть не мог. Там какая-то некрасивая была история, говорили, что он ей даже не сказал, что женится, она уже потом от людей узнала. Говорили, болела сильно…
Я рассказывала мужу историю своей любви, как чью-то чужую историю, и не верила, что это было со мной, что я была главной героиней этой мелодрамы. Рассказывая, я вдруг поняла, что, видимо, так все и произошло: не забыл, затосковал и стал вымещать тоску на жене и детях.
Вот тогда и пришел стыд за то, что я торжествовала, когда нужно было пожалеть этих бедных мальчиков, появившихся на свет не как естественный итог любви, а как результат трусости и предательства их отца, и вынужденных до конца дней своих нести на себе бремя его греха и искупать его, не будучи в этом грехе виноватыми.
ИЗ РУКОПИСЕЙ…
Не вернутся мужчины, однажды ушедшие.
Не придут.
Не отпустят их новые женщины.
Обнаженная ветка
в квартиру запросится,
и за угол — за ветром -
желтый лист обездоленный бросится.
Не вернутся мужчины,
хоть ждут их ночами отчаянными.
Не придут.
Не вернутся
к рукам и глазам опечаленным.
А над женщиной брошенной
время юлою завертится.
Не вернется мужчина,
хоть в это пока и не верится.
…
Пахнет палым листом,
пахнет прелой травой,
пахнет близкой кончиной
Безумье.
Стонет стылая синь,
стынет чаща в ночи -
сквозь нее свою ношу
везу я.
Эта ноша тяжка.
Мои руки слабы.
Мое сердце стучит,
но устало.
Не нужна эта ночь,
этот запах и ложь -
все, что ношей на сердце
упало.
Этой ноши не снять,
рук мне не разогнуть,
не расправить мне тела
спокойно.
Пахнет палым листом,
пахнет прелой травой.
Сердце…сердце… довольно…
Довольно!
Эпизод 9.
В этот период — между женитьбой моего студента и окончанием школы — я и познакомилась с математиком, не исключено, что его появление в моей жизни помогло мне справиться с собой, своими бедами и своим здоровьем.
Несмотря на то, что я проболела весь десятый класс, медаль я получила, и уехала в Москву, где вскоре стала студенткой одного из технических ВУЗов.
Но учеба не слишком меня занимала: институт был не тот, где мне хотелось бы учиться — я поступила в него от отчаяния, чтобы не возвращаться домой к вечным упрекам родителей по поводу моей никчемности и злорадству знавших меня посторонних людей. В мой институт я не поступила — не добрала баллов, и еле-еле успела перескочить в этот, второразрядный, который был менее категоричен в своем отборе.
Пережитая драма и целый год болезни тоже давали себя знать. Я была апатична, быстро уставала, непривычный холод удручал и делал меня малоподвижной, да и одета я была не по здешнему климату.
Воспоминания мучали меня, не давали покоя, и я, чтобы избавиться от них, затеяла и пережила несколько романов, ничего не давших мне — ни успокоения, ни радости, ни веселья.
Сначала был генеральский сын, москвич, дипломник. Он передал через моих соседок по комнате, его однокурсниц, что хотел бы встретиться со мной. Мы и встретились пару раз, ходили в кино, кафе. Но он так нервничал рядом со мной, так терялся и просительно заглядывал в глаза, что на третье свидание я просто не пошла, тем более, что появился новый воздыхатель — сын дипломата работавшего в Италии.
Я так и не поняла, что было нужно этому мальчику в нашем институте, из которого даже москвичей распределяли в очень далекие края, настолько он был зависим от отрасли и настолько в Москве не было работы по этому профилю. Видно, очень уж ничтожные способности к учебе проявил он, если более уютного места для него не нашлось.
С ним тоже ничего не получилось: двадцатилетний ребенок не мог помочь мне ни в чем.
Потом, один за другим, пронеслись сын какого-то киевского жучилы, готовый вести меня в ЗАГС, хоть завтра, и фарцовщик, специализировавшийся на электронике.
Киевлянин пытался соблазнить меня обещанием родителей купить ему квартиру на Крещатике в случае женитьбы. Он умудрился послать им мою фотографию, я заочно понравилась, но меня все эти манипуляции абсолютно не трогали, что бесило его несказанно и, я думаю, подогревало его желание заполучить меня.
Фарцовщика я просто боялась. Боялась его стремления уклониться от любых встреч с милицией — вплоть до того, что он мне однажды не позволил спросить дорогу у милиционера, когда мы ехали на какую-то вечеринку и заблудились. Боялась его денег, наших походов в ресторан. Выдержала я две недели, а потом просто исчезла, благо, мне хватило ума не говорить ему, где я учусь и живу. Из этого знакомства я вынесла слово Грюндиг и желание держаться в рамках закона при любых обстоятельствах.
Успокоение не приходило. Я продолжала метаться в абсолютном одиночестве. Старые друзья все жили в других городах, новые никак друзьями не становились, а может быть, это мое равнодушие, мое неумение отвернуться от прошлого и посмотреть в глаза окружающим меня людям отталкивали их от меня. Я жила в какой-то полупроницаемой оболочке, из которой я могла смотреть, но не видела, могла слушать, но не слышала.
Эта оболочка всегда окружала меня, сколько я себя помню. Я всегда была слегка отстранена от окружающего, слегка, как бы в трансе, как бы не от мира сего. Не исключено, что именно отсюда и проистекало мое непреходящее внутреннее одиночество, которое я ощущала даже в редкие минуты собственного веселья.