Когда еще представится другой такой повод потешить руку.
И в разгар схватки Гюрза собственноручно изловил на площади человека, который кричал, что он - Заратустра, а МГУ - его храм, где он будет перекрещивать всех людей в свою веру.
Только из-за этих криков он и остался в живых. Какой дурак откажется захватить в плен живого Заратустру. Спецслужбы, мафия и собственные приверженцы сбились с ног, разыскивая его, а тут он вдруг сам идет в руки.
Названный Заратустра махал направо и налево мечом, но это мельтешение прекратилось, едва Гюрза метким броском вогнал ему в плечо нож.
В следующую секунду меч был уже у Гюрзы, но возможность рассмотреть его внимательно появилась лишь после того, как пленника с вывернутыми за спину руками втолкнули в вестибюль высотки.
На мече имелись положенные метки, только "ДОБРО" было написано кириллицей, а "ZLO" - почему-то латиницей. Может, потому, что так было удобнее высекать надписи на непослушном металле.
Гюрза, однако, был не идиот и не далее как вчера слышал разговор про меч Заратустры. И даже наглядно представлял себе, как пресловутое клеймо должно выглядеть на самом деле.
Мастер Берман действительно сделал много мечей. И один из них - для Жанны Девственницы. Там была и зиловская эмблема на одной стороне, и личное клеймо мастера на другой.
Три буквы - "далед", "алеф" и "бейс", расположенные треугольником справа налево: средняя выше остальных. А ниже - голова собаки, что тоже немаловажно. Мастер сам в шутку называл себя "доберманом".
Повторить это клеймо в кустарных условиях было не так-то просто. Мастер имел свои секреты и хитрости, и метод нанесения клейма был из их числа.
Повертев меч пленника в руках, Гюрза убедился, что и он сам, и надписи на нем не имеют ничего общего с работой Бермана. А значит, и сам пленник не имеет ничего общего с Заратустрой.
Да и кто бы сомневался. Достаточно один раз посмотреть на его рожу и послушать его слова.
Это как стихи Марии Дэви из Белого Братства - хватит одной строчки, чтобы понять: дух Божий тут даже не ночевал.
Убедившись, что перед ним самозванец, Гюрза учинил ему допрос с пристрастием не ради получения какой-то ценной информации, а просто из любви к процессу. Но пленник успел сознаться лишь в том, что он действительно никакой не Заратустра, а простой воспитанник секции исторического фехтования.
Он был готов рассказать все, что знал о других воспитанниках и наставниках этой секции, которые в большинстве своем подвизались инструкторами по холодному оружию в спецслужбах, мафии и боевых отрядах Запада и Востока, либо сколотили собственные отряды, о чем мечтал и сам пленник.
Он резонно рассудил, что за пророком по имени Заратустра пойдет больше народу, чем за безвестным фехтовальщиком. И был по большому счету прав.
Простого фехтовальщика люди Гюрзы давно бы убили.
А допрос позволил пленнику дожить до того момента, когда Гюрзу отвлекли от его скромной персоны более важные события.
Фанатики прорвались в здание.
Огонь на поражение погнал было дачников назад, но в дело вмешались нацболы. Фюрер, правивший в Кремле в эти часы, бросил своих боевиков на истребление масонов и сатанистов, а где находится главный масонский штаб, знала к этому времени уже вся Москва.
Отступление дачников захлебнулось, потому что они нарвались на боевиков, которые стремились к цели, побивая подручными средствами правых и виноватых. И у них тоже было огнестрельное оружие - трофеи, захваченные в Кремле.
А у спецназовцев патроны как раз подошли к концу, и загнанные в ловушку дачники массой своей продавили оборону.
И с первого взгляда опознав в самозванном Заратустре своего, кинулись отбивать его от суперэлитных бойцов в камуфляже.
Гюрза был человек разумный и понимал, когда имеет смысл бороться, а когда следует отступать. Стрельба по-македонски по набегающим фанатикам не остановила безумное стадо буйволов. Она лишь позволила бойцам избежать беспорядочного бегства и отойти с достоинством.
Но было уже поздно. Со всех сторон во все двери и окна лезли дачники, и для отступления оставался только один путь - по лестнице вверх. Но это был безнадежный путь.
На город снова опустился вечер, но сегодня он был окрашен в багровые тона. Сверху из окна это напоминало факельное шествие, и поднимаясь наверх - туда, где всего сутки назад смотрели на Москву с высоты президент Экумены и Царь Востока, Гюрза отчетливо вспомнил другой огонь.
Он вспомнил колдунью Радуницу, которую сам возвел на костер - не потому что она была достойна казни, а потому что ему нравилось убивать.
И еще он вспомнил проклятие, которое она прокричала из пламени.
- Не пройдет и недели, как первый из вас будет гореть в аду. Не пройдет и месяца, как самый главный из вас пожалеет, что родился на свет. Не пройдет и года, как никого из вас не останется на этой земле. Ни крови, ни плоти, ни потомства - только огонь, от которого никто не скроется. Пепел моего костра будет жечь вас, как адское пламя, пока не выжжет дотла!
И теперь они все были здесь - все, кроме убитых и пропавших без вести, и год с тех пор еще не прошел. Но Гюрза никогда не страшился приближения рокового срока. Он не верил в мистику и всегда смеялся над такими вещами.
Но теперь ему было не до смеха. Он все дальше отступал в мышеловку, а снизу уже тянуло дымом и гарью.
Фанатики подожгли здание.
28
Жанна Девственница вспомнила о Радунице в то утро, когда неутомимая лошадь Королева вынесла ее на речку Перынь, которая впадала в Истру выше Дедовского.
Добрые люди у озер предупредили Жанну, что за нею по всей Верхней Истре охотится подручный Варяга Мечислав, и Девственница сочла разумным спуститься поближе к Москве-реке и к перевозу на Табор.
От Перыни до переправы галопом можно домчаться за час-полтора.
И первое, что увидела Жанна у тихой речки, которую можно перейти вброд, не замочив ремня, была избушка на курьих ножках с бабой Ягой внутри.
Баба Яга стояла на пороге и, судя по разговору, вручала приворотное зелье добру молодцу в полотняной рубахе. Но засмотревшись на валькирий в боевом облачении, молодец тотчас же забыл о приворотном зелье и, фигурально выражаясь, уронил челюсть в траву.