И в ночи одинокий прохожий
черной тени увидит полет.
Разгадать он ее вряд ли сможет,
ну а сможет – домой не придет.
Духи будут бродить и скитаться,
вспоминать свои прежние дни.
Духи любят в тени оставаться:
в тишине, совершенно одни.
А на утро беззвучно, покорно
духи будут обратно спешить.
Вечность спрячется в темные норы,
чтобы следующей ночью ожить.
Верган задумчиво слушал его. Воображение рисовало образы. Такие темные и до боли знакомые. Он крепко сжал ладонь в кулак и шумно втянул воздух. Вот оно! Вот оно! Разлито повсюду: в воздухе, в ветре, в надвигающемся урагане!
– Про вас не зря говорят, что вы талант, мой друг, – Верган повернулся к Виктору и осторожно положил руку на его опущенное плечо. – Ваши крылья истрепались. Но ничего, скоро вы опять взлетите.
– Взлечу? Я? – поэт посмотрел на него отчаянным, мутным взглядом. – Я разучился летать! Умею только ползать! Только ползать! Я конченый человек, дорогой мой, конченый!
– В вас говорит хмель, – он убрал руку с его плеча. – Ваши крылья целы, вы немного залатаете их и полетите, полетите ввысь, к небесам!
– Да вы тоже поэт! – воскликнул Виктор, достал из кармана маленькую флягу, обернутую в старую, потрескавшуюся кожу, и сделал глоток. В воздухе разнесся аромат крепкого бренди. – Я бы предложил вам выпить, но вижу, что вам не нужно ничего, чтобы жить! Вы же сияете! Сияете!
«Ничего не нужно, чтобы жить!» – Верган усмехнулся и подумал: «Я прикладываю немало усилий для того, чтобы просто быть здесь!».
– Вы мне нравитесь, – продолжал говорить Виктор, голос его задрожал еще сильнее. – Вы надолго здесь, у нас? Я бы хотел стать вашим другом. Мне так не хватает друзей. Я говорю себе, когда бываю трезвым, что очень люблю свое одиночество, но, как выпью – понимаю, что лгу самому себе.
– Зачем же лгать, дорогой друг! Я уверен, что в этом городе вы сможете найти достойных людей, с кем бы вы могли подружиться. Вы просто сами этого не хотите! А что касается меня, то я здесь ненадолго, но думаю, мы с вами еще успеем пообщаться! – ответил он и задумчиво посмотрел куда-то на небо.
– Дай Бог мне памяти! Чтобы утром я не забыл эту чудесную встречу с вами! – он рассмеялся. – Запомни, запомни, Виктор, ты говорил с тем, кто сияет! Ты, жалкий паяц, говорил с тем, кто сияет! Он оказал тебе великую честь! – он замолчал и икнул.
Верган крепко пожал руку пьяного поэта.
– Свет! Я чувствую свет! Вы отдаете мне его! Ваше сиянье теперь озарило и меня, – забубнил Виктор и так низко наклонился, что чуть было не упал. Неожиданно, он очнулся и посмотрел в сторону кафе, казалось, что будто он резко протрезвел.
– Дорогой друг! Я живу по левую сторону от большого мола на пустынной части берега. Приходите ко мне, пока вы тут. В любом случае, вы найдете меня в порту, каждый моряк укажет вам, где я. А я побегу! Появилось одно спешное дело, – он встал и пошел прочь по площади.
Верган остался один и тяжело вздохнул. Сумеречные краски постепенно преображали город. Скоро зажгут фонари, я люблю, когда они горят и говорят о чем-то тихом и тайном, о том, что способно развеять мрак. Он поднялся, чтобы продолжить свой путь, в его любимом кафе так и не убавилось посетителей. Верган решил остаться без ужина.
«Пророк» – это слово въедалось в его мысли, – «Пророк», – «А когда город встанет, устанет, выйдут призраки из темноты».
Глава 19
Моника жарила блины, ловко подкидывая их на сковородке, и, простыми движениями, выкладывая на большое блюдо. За окном начинало темнеть, и легкое беспокойство овладело ей. Она выглядывала на улицу, ожидая увидеть девочек. Но они все никак не шли.
Она поставила чайник на плиту и хотела было пойти накрывать на стол, как, вдруг, услышала долгожданные голоса Сары и Мелиссы, которые ворвались в квартиру подобно маленькому урагану. Они как всегда спорили и громко смеялись, но грозный вид тети Моники, застывшей в коридоре, заставил их угомониться. Она, подбоченившись, стояла в коридоре и грозно постукивала ногой.
– Эээ, тетя, что-нибудь случилось? – льстивым голосом начала Мелисса, в то время как Сара спряталась за ее спину.
– Котики мои ненаглядные, – растягивая каждую букву, как можно строже ответила она. – Мне бы по-хорошему уши вам оборвать надо. Вы на часики-то глядели свои, а? На дворе темень стоит, а вы все мотыляетесь где-то!
– Ну, тетя, тетя, – быстро залепетала Мелисса. – Понимаете, сегодня был такой день, такой день! Мы столько всего интересного видели, столько всего! Да и я, знаете, так соскучилась по свободе, жуть просто, да и Сару тысячу лет не видела, вот мы и загулялись. Вы уж простите! – Мелисса, состроив самое невинное выражение лица, подошла и обняла Монику. Та сразу же растаяла: