К семи вечера ветер поднялся до тридцати узлов, и судно стало идти с сильным креном. Что не вызывало удивления, если учесть перевозимый груз. На палубах — не протолкнуться, трюмы были плотно забиты бочками с готовым бетоном и ящиками с асфальтом, модернизированными дизельными двигателями, горными бурами, контейнерами со стальными балками и другими материалами, необходимыми в Кайенне.
«Мара Кордэй» твердо держалась на волнах, и, казалось, никакой ураган не смог бы ей помешать. Высокая, гордая и неутомимая, она была настоящей «рабочей лошадкой». Еще многие десятилетия она могла бы совершать рейсы, если бы не затаившееся на пути препятствие.
Нечто уже ждало своего часа.
5
В тот вечер они ужинали посменно: сперва капитан, его помощники и старший механик, затем экипаж в кают-компании, группами по четыре человека, наконец Сакс и его люди. Они сами выбрали есть последними, чтобы дать желудкам шанс привыкнуть к корабельной жизни. Еда была хороша: наваристое рагу из говядины с багетом и сконами, фрукты, бутерброды с толстыми кусками ветчины, яблочный пирог и мороженое на десерт. Морская жизнь была не по душе людям Сакса, но еда пришлась по вкусу.
— Эй, Фабрини, — сказал Менхаус с набитым ртом, — как бы ты кастрировал южанина?
— Дал бы его сестрице ногой в челюсть.
За столом раздалось несколько смешков. Последние две недели мужчины много времени проводили вместе, и спустя некоторое время шутки Менхауса и Фабрини многих стали раздражать.
— Где моя баланда с сухарем? — спросил Джордж, усаживаясь за стол и наливая себе воды.
Сакс вытер соус с губ.
— Будь я проклят, — сказал он. — Разве это не Джордж Райан? Крутой ирландский сукин сын, который не страдает от морской болезни, в отличие от вас, сосунки?
— Да пошел ты, — огрызнулся Джордж.
Остальные — Сакс, Фабрини, Менхаус, Кушинг, Сольц и Кук — жадно поглощали пищу. Их желудки привыкли, и они обнаружили, что морской воздух разжигает аппетит. Джордж думал, что не сможет проглотить и кусочка, но теперь, увидев всю эту еду, он с жадностью на нее набросился.
— Эй, придурок, — рявкнул Сакс на Кука, — подай-ка нашему Джорджу немного тушенки! Он — последний из крутышей.
Фабрини хихикнул:
— Ага, крутой, как яйца Сольца.
Менхаус нашел шутку уморительно смешной. Его пузо заходило ходуном, и он хлопнул Сольца по плечу. Тот выплюнул морковку.
— Пожалуйста, — взмолился он. — Дайте поесть.
Все считали Сольца сплошным недоразумением. Он рано начал лысеть, носил очки, был белым, как снег, и пухлым, как младенец. Такого сложно представить за рулем экскаватора или катка. Живот у него был такой большой, будто Сольц проглотил пляжный мяч, но это был не жесткий жир, как за поясом у Сакса, не «спасательный круг», как у Менхауса, который тот носил с гордостью, а мягкое, дряблое пузо. С задумчиво-виноватым лицом, аллергией и полными розовыми губами (которые он всегда смазывал бальзамом), Сольц больше походил на мальчика для битья или на ребенка, которого самым последним выбирают в команду.
Он просто не вписывался в их компанию.
— Да, оставьте маменькиного сынка в покое, — сказал Фабрини.
— Сакс, я что, должен это терпеть? — спросил Сольц.
— Ага, терпи таких больших плохих мужиков, как мы, — усмехнулся Менхаус.
— Так, хватит, — рявкнул Сакс. — Оставьте его в покое, педики.
Джорджу даже стало жалко парня. В подобной компании нужно уметь постоять за себя, отвечать уколом на укол, а не принимать все близко к сердцу.
— Скажи, чтобы они поцеловали тебя в задницу, Сольц, — посоветовал он.
Кук подтолкнул к нему поднос с рагу. Это был худой парень с тонкими чертами лица и мягкими светлыми волосами. Он говорил мало, и остальные, с их пролетарской восприимчивостью, редко понимали, что Кук имеет в виду, но это его не волновало: он уже получил свою порцию дерьма и, казалось, находился в постоянном восторге от «школьного» менталитета окружающих, никогда не улыбался и не хмурился, просто принимал все таким, какое оно есть.
— Ешь давай, крутыш, — сказал Сакс.
Фабрини ухмыльнулся:
— Если еще голоден, могу дать тебе кое-что пососать.
— Я тогда точно с голоду помру, — ответил Джордж, и все расхохотались. Даже на суровом лице Кука мелькнуло подобие улыбки.