Ну, а помимо всего, есть же еще и тайна следствия? Истинного, а не притянутого за уши и расписанного заранее. Вот Агеев и решил «не тянуть кота за хвост», а выложить все сразу и начистоту. Времени уже не было торговаться…
К чести старика, тот понял все без долгих объяснений. Видимо, ему самому претило то заключение, которое он был вынужден подписать под откровенным давлением Степана Ананьевича, специально, видите ли, прибывшего в Бобров для проведения следствия о причинах самоубийства Краснова. Первым он прибыл и на место преступления, то бишь самоубийства, как он прямо и заявил «Федосычу», — кто в городе не знал старика-судмедэксперта?
А что поделаешь, когда делать нечего? И подписал. Почти под диктовку. Чтоб успокоилось такое прямо ужасное горе, написанное на лице полковника.
Но ведь осмотр тела в машине, а затем и вскрытие показали Авакумову, что самоубийством и близко не пахло. Во-первых, положение тела в салоне. Эти даже не потрудились представить себе, в каком положении оно находилось бы, если б человек, совершающий суицид, поднес пистолет к своему виску. Самое, пожалуй, интересное, что в этом случае он должен был опустить боковые стекла — переднее и заднее, а левую руку — именно левую! — изогнуть вокруг боковой стойки машины, чтобы таким вот образом дотянуться пистолетом до своего виска. Причем в таком случае у него остался бы на виске, возле входного отверстия пули, пороховой след. А такового не было и в помине. Значит, стреляли с расстояния, может, и небольшого. И стреляли в водительское окно с опущенным стеклом. Заднее же было поднято.
Но, может быть, Краснов был левшой? Нет, жена его отрицала категорически.
Далее, следы крови в случае невероятного, но пусть и придуманного самоубийства в этом случае должны были появиться на противоположной стенке салона автомобиля. Они же были на заднем стекле машины. То есть стреляли не сбоку, а больше спереди, куда рука самоубийцы ну никак не могла дотянуться, чтобы произвести роковой выстрел. Были и еще мелкие детали, указывающие на фактическое несоответствие выдвинутой милицией версии, но о них сейчас даже и упоминать не стоит. Два вышеназванных факта начисто отметали подозрение в самоубийстве. Однако именно на такой версии и настаивал Крохалев, специально посетивший больничный морг. Голос его был жестким и решительным и не допускал возражений. Впрочем, Игорь Федосович хорошо знал этого начальника, спорить с ним не собирался, а составленный уже и подписанный им акт судебно-медицинского заключения о причинах смерти Краснова передал из рук в руки. Крохалев высказался в том смысле, что со здешней судмедэкспертизой давно пора уже что-то делать, непонятное творится! Ничего поручить нельзя.
Авакумов прекрасно понимал, что медицинское заключение все равно придется подгонять под версию полковника Крохалева, и особенно не спорил. Я, мол, высказал свое мнение, а уж вы сами разбирайтесь, чего вам надо. И Крохалев «разобрался», он лично продиктовал новое заключение секретарю главного врача больницы и принес на подпись патологоанатому Авакумову. Такой высокой чести редко кто удостаивался. Что оставалось делать? Только послушно подписать. Что судебно-медицинский эксперт и сделал, послушно изображая смирение.
Крохалев был доволен и снисходителен. Его последняя фраза перед уходом из морга была просто знаменательной: «Значит, можно ведь, когда надо?». А Игорь Федосович смог на это только снисходительно усмехнуться: «Хоть бы обычное спасибо сказал, сукин сын…».
— Можно, конечно, и так, — устало пожал плечами Авакумов. — Но копию своего заключения я, пожалуй, вам передам… Филипп Кузьмич… — Агеев представился доктору полностью и кое-что рассказал о тех днях, память о которых и заставляет его искать и устанавливать истину. — Но надеюсь, что вы все же постараетесь не употребить ее во зло, хотя я давно уже на пенсии, понимаете? И многое из нашего прошлого знаю не понаслышке…