— … а Тараньку первого числа пэтэушники отмудохали, в больницу на скорой увезли, башку ему пробили, что ли, — донёсся до меня чей-то рассказ.
— Сволочи, — вставил кто-то. — Подкараулили где?
— Да убежать, наверное, не смог, как обычно, — сказал первый.
Я замер, вслушиваясь в чужой разговор, проливающий свет на события моего прошлого. Пусть сплетня, всего лишь слушок, но даже из него можно извлечь полезную информацию.
— А чё они вообще? — спросил ещё один.
— Им разве повод нужен? — вклинился другой.
Обсуждали коварство и подлость пэтэушников, невзирая на то, что многие из пионеров отправятся учиться именно туда. Я подумал, что мне в чём-то повезло даже. Что я попал не в рассадник гопоты и пролетарскую альма-матер, а в десятый класс, более-менее приличное место.
Затем они принялись перемывать кости уже мне лично, мол, слабак, двойки по физкультуре, даже подтянуться не могу, мол, неудивительно. Слушать такое, пусть не совсем про себя, оказалось достаточно неприятно, и я поторопился выйти из туалета.
— О, Таранька, и ты тут? Лёгок на помине! — гаркнул один из одноклассников, Данила Мартынюк. Дебелый, усатый хохол раза в два меня шире.
Остальные его собеседники закивали в знак приветствия, пряча ухмылки.
— Ты за словами следи, друг сердешный, — сказал я.
— Чего-о-о… — протянул Мартынюк, щелчком отправляя докуренный бычок мне под ноги.
Остальные предвкушающе загудели, сам собой образовался круг, внутри которого остались только мы двое. Различие в весовых категориях никого не смущало. Меня тоже, хотя я предпочёл бы разрулить на словах.
— Какой я тебе Таранька? — хмыкнул я. — Александром меня зовут, если вдруг забыл.
— Таранька и есть, — посмеялся кто-то в толпе одинаковых синих костюмов и красных галстуков.
Данила скорчил насмешливую рожу, попытался положить руку мне на плечо, но я не позволил ему этого сделать.
— Мне тут башку пробили на днях, слыхал? — спросил я. — Я после этого буйный стал, могу ведь и кинуться.
— Да я тебе дам разок в лоб, мозги на место встанут, — произнёс Мартынюк.
— Я тебе лицо обглодаю, — я уставился злым немигающим взглядом однокласснику прямо в лицо.
Он отвёл взгляд первым, не выдержал. А я понял, что массу мне срочно надо наращивать. Хотя бы на твороге и яйцах, хотя бы с помощью турника во дворе и самодельных тренажёров, но это жизненно необходимо. Провинция-с. Всякое может случиться.
— Э, да харош! В самом деле, вы чего⁈ — выкрикнул кто-то из толпы. — Брэк!
— Саньке и правда башку-то отбили…
— Он вообще чего?
— Да куда ему, не кинулся бы он, зассал бы…
— Слышь, Таранов, ты тоже базар-то фильтруй, — после некоторой паузы сказал Мартынюк.
На попятную пошёл, всё-таки, почувствовал что-то, увидел во взгляде. Не Таранька теперь, уже хорошо.
— Да без бэ, — сказал я, протягивая Мартынюку раскрытую ладонь.
Подлых ударов я ничуть не опасался. Время не то. За подлый удар его зрители сами потом уработают.
Данила пожал протянутую руку. Неохотно, но пожал. И слава Богу, что Саша Таранов тут не считается наравне с земляным червяком. И что я не в ПТУ, а в десятом классе.
А тут ещё и звонок прозвенел. Пионеры побросали окурки, быстрым шагом направились к школе, и я вместе со всеми.
— Ну ты даёшь, Санёк, — гоготнул кто-то, тихонько хлопнув меня по плечу.
Я обернулся. Канат Алибеков, ехидно улыбаясь, шёл следом за мной. Догнал, поравнялся.
— А ты вот скажи… Кинулся бы? — спросил он. — Он же тебя одной рукой бы опрокинул.
Немного задумался. Пожалуй, да. Иначе не стал бы и задираться. Я просто рос в девяностые, и там далеко не всегда решала масса. Дух важнее. Готовность пойти до конца. Мартынюк явно не был готов.
— Кинулся бы. Только фигня это, Канат, — сказал я. — Ну повозили бы мы друг другу по морде, разошлись бы. Только я-то знаю, что я прав. И он знает, что я прав, а он нет.
— Так-то да, — закивал Алибеков.
Остальные, из девятых и восьмых классов, незнакомые мне, закивали тоже. Хоть драки и не случилось, но обсудить было что, и ребята, перебивая друг дружку, делились впечатлениями на ходу. Я уже не слушал, ничего интересного они не произносили.
Вернулись в класс, где наряду с портретами Пушкина, Гоголя и Лермонтова висели портреты Маркса и Ленина, расселись по местам, подгоняемые недовольным взором русички.
Варя поморщилась, когда я уселся за парту.
— Ты теперь курить стал? — шёпотом спросила она.