— Спасибо, — Сказал Петр Анатольевич, отпуская старшего группы. — Это не твоя вина Виктор. Надо было давно заделать ту шахту, а я все… — Начальник замолчал, наблюдая, как затряслись плечи у темкиного отца. Следовало помолчать. И не зная чем занять свои руки, Петр Анатольевич развернул и повертел в руках клочок бумажки, что нашли в руке Артема. Потом он протянул листок отцу мальчика, положив перед ним.
— Я думаю, Виктор, они сейчас там, где и хотели… Где и жили все это время с Леной. В их мечтах.
Денис Дубровин
«За закрытой дверью»
Старая бетонная лестница. Ступени, сглаженные, стертые в центре, по краям очерчены темно-бордовой краской. Шесть пролетов, третий этаж. И так каждые три недели. Лестницу Иван ненавидел едва ли не больше, чем то, что ждало в конце недолгого подъема. Тяжелая металлическая дверь с узким окошком на высоте лица. Три гулких удара по железу. Эхо отражается от стен, скатывается вниз. Скрежет. На чистый бетонный пол падает косой желтый луч, врывается в закоченевшую тишину музыка. Даже не спрашивают, кто пришел.
Иван потянул полотно на себя, шагнул внутрь. В тесной комнате тепло, даже жарко, горит яркий свет, из притулившегося на полочке магнитофона гремит нечто невообразимое. Жги электричество сколько хочешь — это привилегия. Единственная. Старая вахта уже стоит собранная, одетая. Два человека, отсидев неделю в закрытом, без окон, помещении, явно не собираются затягивать свое пребывание здесь еще хотя бы на минуту.
С глухим звяканьем встал на пол бидон с едой. Ваня стянул промокшую шапку и огляделся, чувствуя, как уже привычная оскомина превращается в горький комок в груди, в тошноту, желание бежать отсюда не останавливаясь. Дед постоянно повторяет одно и то же: «Назвался мужиком, изволь соответствовать». Поэтому парень произнес только одно слово:
— Как?
— Хреново, — немедленно откликнулся один из сменяющихся, спешно накидывая на плечи лямки рюкзака. — Еще хуже, чем раньше. Этой ночью кто-то стучал. Изнутри.
В тесной комнате повисло молчание. Четыре пары глаз сошлись на еще одной двери, расположенной точно напротив входной. Более массивная, тяжелая, крашенная оранжевой краской, и, конечно же, запертая. Но Иван знал, что ее придется открывать. Ровно семь раз.
— Ладно, мужики, бывайте. Удачи вам. И это… держитесь, короче.
Сменившаяся пара вышла на лестничную клеть, загрохотали по ступеням сапоги. Глухо лязгнула, закрываясь, дверь. Напарник Ивана по имени Дмитрий задвинул рывком взвизгнувший засов и прислонился спиной к металлу. Поднял бледное лицо к потолку, глубоко и судорожно вдохнул. Постоял так какое-то время, не замечая, как снимает бушлат товарищ, прислоняет автомат к стене. Открыл, наконец, глаза.
— Господи, как же я не хочу! Когда уже это кончится, а?
— Не ной, Димон. Всего лишь неделя.
— Целая, Ван. Целая неделя…
Мать предпочитала Ивану не рассказывать о том самом дне, но в этом ее заменил дед Саша. Матерый деревенский мужик, прапорщик в вынужденной отставке, он никогда не страдал ненужными комплексами и сантиментами. От него-то маленький Ванька и узнал, что когда-то случилась большая война, и люди разнесли в щепки свое будущее, а заодно и весь привычный мир. Жесткое излучение, ядерная зима, отравленные кислотные дожди. Последствия оказались куда хуже апокалиптического безумия.
Мать Ивана дед вытащил из опрокинутого ударной волной рейсового автобуса, усадил на броню и увез в расположение своей части. Только потом пришел черед слез и истерик, жадных глотков воздуха, утробного хрипа, попыток сбежать в город, которого не стало. Но время — безжалостный и равнодушный циник с острым скальпелем в руках. И инструментом этим он профессионально отсекает прошлое.
Прошли годы, и молодая девушка встретила своего мужчину и совсем скоро родила ему сына, которого назвали Иваном. После рождения дочери Ксении и второго сына — Даньки, погиб на охоте отец детей. И снова: слезы в подушку, прижатые к груди колени, всхлипы по ночам, дети, заботы, обыденность, дождь в жестяной подоконник.
Колония поселенцев прожила в войсковой части недолго, вытесненная подступающей радиацией. Новой обителью выживших стала гарнизонная гауптвахта, надежное, серого кирпича здание, обнесенное высоким бетонным забором с колючей проволокой наверху. Долго не думали, погрузили пожитки в грузовики и переселились. Благо на новом месте имелась котельная, мощный дизель-генератор и даже свой собственный пункт ГСМ. Живи — не хочу.
Все бы хорошо, но куда же без ложки дегтя? Наряд в бывшем помещении караульной службы, за которым начинались пустые выстуженные коридоры и мрачные унылые двери с узкими оконцами для подачи пищи. Проживать в камерах никто не собирался, для этих целей имелось отдельно стоящее административное здание. Ненужные помещения пустовали и простаивали, но так как и там имелись окна, хоть и забранные решетками, а, следовательно, могли пробраться твари, было решено организовать дежурство двух вахтенных с непривычным распорядком, неделя через три.
Первое время дежурство на «губе» считалось местом теплым. Лежи себе на кровати, по ночам прогуливайся по пустым коридорам, да поглядывай в окна. Это тебе не по окрестным лесам шастать или на вышке бдеть. Но вот года два назад поганее места на отравленной земле стало не сыскать. Начало было тихим и незаметным, словно убийца крадущийся в темноте пустого коридора. Душные сны, непоследовательные в своем безумии кошмары. Наутро — неподъемная, будто с похмелья, голова и измятая мокрая подушка. Постоянное выматывающее напряжение.
Потом сны исчезли, совсем, но стало только хуже. Страх из сновидений перебрался в камеры гауптвахты. Каждую ночь из-за запертой двери раздавались шаги и шорохи, чье-то глухое бормотание, скрип несмазанных петель. Казалось, что узники «губы» все еще томятся в темноте, распахивают двери и бродят в тесном мраке, касаясь босыми ногами холодного линолеума. Однако стоило отпереть замки и осветить выстуженный коридор лучом фонаря, как все тревоги отступали и прятались по углам, а взору дежурных представали голые бетонные стены и серые двери камер.
Вахтенные рассказывали обо всем начальству, но неизменно натыкались на непробиваемую стену неверия и насмешек. А таящееся в коридоре неведомое вело свою игру, и стихало, стоило кому-нибудь из руководства остаться в караулке на ночь. Единственное, чего удалось добиться измученным дежурным — право не выключать на ночь свет и дешевый китайский магнитофон, чтобы заглушить доносящиеся из-за двери звуки. Прошлой ночью нечто решило постучать, и, слава Богу, ему никто не открыл.
Три часа ночи. Пора. В раскрытом журнале, лежащем на столе, так и значится: «03.00. Проверка помещений гауптвахты». На всякий случай, чтобы знали, случись что. Руки слегка дрожат, и хочется пить, но это ничего, переживем. Кивок напарнику, какой же у него затравленный взгляд. В полнейшей тишине Иван медленно открыл злосчастную дверь и первым шагнул вперед, ощупывая лучом фонаря крашеные зеленой краской стены.
Тихо и пусто, только слышен шум дождя. Барабанная дробь в жестяной отлив. Все как всегда, вот только отчего так противно на душе? Два человека медленно шли по коридору, останавливаясь, чтобы осветить внутренности камер, пустующих вот уже два десятилетия. Пройти по прямой — двадцать восемь метров, потом т-образная развилка, в торцевой стене которой — узкое, забранное решеткой, окно, за которым беснуется мокрый ветер и болтается ярко-желтый фонарь. Если на перекрестке повернуть и пройти еще десять-пятнадцать шагов, то снова будет поворот, а за ним опять — двадцативосьмиметровый коридор и двери камер. В конце — тупик.
Обычно на весь обход уходило минут десять, но это не когда замираешь от малейшего шороха или скрипа. Два напарника дошли до развилки, переглянулись и двинулись в разные стороны. Странный способ успокоить себя: здесь нет опасности и можно бесстрашно передвигаться поодиночке. Иван крался, ощупывая лучом стены и пол, тщательно прислушивался, периодически замирая. Вроде бы все спокойно, но не отпускает непонятная тревога, давит на подкорку. Новый поворот, унылая, зажатая зелеными стенами, горизонтальная шахта теряется в темноте.