Мы довольно долго плыли в этом онемевшем, бескрасочном мире, по зеркальной поверхности реки, очарованные величественной несуетностью карпатских дебрей.
Перед рассветом мы встали на привал.
Я не представлял, как мы сложим костер из насквозь промокших еловых веток, как мы приготовим кофе и высушим одежду. Я страдал от боли в руке и крайней, труднопреодолимой формы пессимизма. И причиной тому было не только мое ранение, но и осознание, что в этой опасной игре меня окружают не верные друзья, а люди, с которыми меня объединяют лишь сожженные мосты да взаимное подозрение.
Пребывая в таком угнетенном состоянии, не в силах смотреть на промокшую насквозь, согнутую холодом и усталостью Анну, я побрел через увешанные водяными шариками кусты к худой, высохшей ели, схватился за покрытую шишечками упругую ветвь и потянул в сторону. Что-то треснуло где-то недалеко от меня, и я подумал, что Влад тоже занялся добычей хвороста, но, посмотрев на берег, я увидел, как Влад и его спутники все еще вытаскивают байдарку на берег. И опять эхо, пробиваясь сквозь ватный туман, донесло до меня короткий щелчок.
Отпустив ветку, я замер, прислушиваясь к тишине. Анна тоже обратила внимание на эти звуки, уж слишком подозрительно смахивающие на пистолетные выстрелы. Она подошла ко мне, встала рядом, вопросительно взглянув мне в глаза. Я пожал плечами.
– Откуда стреляли, запомнил?
Я кивнул в сторону старых, привалившихся друг к другу елей, изображающих букву «X».
– По-моему, оттуда.
– Это далеко от нас. В лесу за километр все слышно.
Я отрицательно покачал головой.
– Туман приглушает звуки. Это ближе. Метров семьсот.
– Может быть, охотники? – предположила Анна, но она сама не верила, что явно пистолетный выстрел мог принадлежать охотничьему стволу.
– Сходи, предупреди Влада, чтобы не орали пока, – сказал я.
Анна кивнула и пошла на берег. Не знаю, что меня толкнуло в лесные дебри. Осторожно ступая по пружинистому зеленому ковру, я пошел к скрещенным, как шпаги дуэлянтов, елям, часто останавливаясь и прислушиваясь к лесному шуму. Вскоре я потерял из виду сверкающую поверхность реки и берег. Лес становился все более густым и труднопроходимым. Поросшие мхом могучие стволы теснили друг друга, мои ноги крепко оплела колючка ежевики. Стараясь не шуршать листьями, я высоко поднимал ноги и все ниже пригибал голову.
Вскоре я уловил запах костра, но не мог различить стелющегося над землей дымка – если он был, его поглотило покрывало тумана. Лес пошел под уклон вниз, в овраг, и, опасаясь быть замеченным, я стал передвигаться от ствола к стволу, прячась за каждым и осматриваясь вокруг.
Поднявшись по более крутому склону оврага, я неожиданно вышел на маленькую полянку, точнее, проплешину в лесной ткани, поросшую тонкостволыми кустами каких-то волчьих ягод. Посреди нее тлел маленький костерок, а рядом с ним, разбросав ноги в стороны, ничком лежал человек.
Прижимаясь щекой к бархатистому стволу дерева, я успокаивал дыхание и, как хамелеон, вращал глазами во все стороны. Мокрая трава была примята полосой, которая тянулась от костра в дебри, в противоположную от реки сторону. Прошло минут пять, пока я решился выйти из своей засады и подойти к костру.
Человек был мертв. Две пули, вошедшие ему в затылок, превратили лобные кости в крошку. Черная кожаная куртка на спине была выпачкана в глине, и на уровне поясницы отчетливо отпечатался след обуви. Спортивные брюки, мокрые насквозь, плотно прилипли к телу, одна брючина была задрана почти до колена, обнажив белую, лишенную волос ногу.
Я согнулся над трупом и, ухватившись за рукав, перевернул его на спину.
Это был Олег.
Глава 54
– Значит, их осталось двое, – думала вслух Анна. – Курахов и Марина. Хоть наказал Олега бог, но выстрел все-таки произвел человек. Не хлопцы ли догнали их и расправились с Олегом?
– Это сделал кто-то из двоих: либо Марина, либо Курахов, – уверенно сказала Лада, снимая с огня свою кружку. – И, боюсь, это не последнее убийство. Очень взрывоопасная парочка.
Мы закончили свой скудный завтрак глотком коньяка, который, к счастью, уцелел в багажнике «Опеля» и который прихватили с собой. Влад с помощью Лады принялся разбирать байдарку, с увлечением рассказывая девушке историю братьев Гуаско, итальянских колонизаторов, которые в пятнадцатом веке держали в страхе крымское побережье от Приветного до Судака, занимаясь тем, что сегодня называется рэкетом. Анна, с трудом скрывая ревность и выплескивая раздражение на меня, стягивала чехол с каркаса нашей байдарки, раскидывая трубки и соединительные узлы во все стороны.
Четыре часа кряду, пробивая собой лесные заросли, проклиная озверевших от голода комаров, холодный июнь, крутизну горы Капош и консула Христофоро ди Негро с его дурацким кладом, мы ползли на хребет, разделяющий реки. Две байдарки, уместившиеся в четырех увесистых тюках, один рюкзак и две спортивные сумки составляли наш багаж. Сказать, что я умирал на подъеме – значит, не сказать ничего.
К обеду мы перевалили хребет и спустились к реке Дибров. Она была более узкой, чем первая, более запружена круглыми, как апельсины, камнями и поваленными гниющими деревьями. По ней мы доплыли до самого места.
Сойдя на берег, мы обступили нашу ученую обезьяну. Влад развязал тесемки на папке, бережно вытащил чудом не промокший манускрипт, перелистнул несколько страниц и, с ходу переводя, медленно зачитал:
– «…После чего графиня позвала слугу и велела ему вынести из кареты ее дорожные вещи, а также взять с собой лопату и следовать за ней. Она привела его к тому месту, где стены ущелья наиболее смыкались, закрывая светило, отчего там даже в полдень июня было сумрачно и холодно. Поднявшись выше ручья, к большому камню, который по форме напоминал наполовину врытый в землю турецкий щит, графиня приказала слуге рыть глубокую яму, и он отрыл ее в том месте, где покоилась тень от камня, когда миновало три часа после полудня. Выполнив работу, слуга удалился вниз, оставив графиню одну. Вернувшись к лошадям, графиня тотчас велела трогаться в путь…»
Влад замолчал и поднял голову.
– А где же камень? – спросил батюшка.
– Пусть Влад объяснит, как выглядел турецкий щит? – сказал я.
– Что-то вроде миски, – ответил Влад.
– Значит, камень дожен иметь форму полусферы! – сказала Анна.
Мы пожирали глазами стремительно темнеющие стены. Я представлял себе что-то вроде тарелки гигантского радиотелескопа, наполовину врытого в землю, но вокруг нас ничего подобного не было. Пар выходил впустую. Апогей не наступал. Кружась на месте, мы по десятому разу просмотрели склоны. Камня не было. Физиономии наши вытягивались под тяжестью досады.
– Черт возьми, – пробормотал Влад, чувствуя, что его час пик ушел безвозвратно. – Темнеет. Как бы не пришлось отложить поиски до завтра.
– До завтра нам придется отложить уже не поиски, а перестрелку, – мрачным голосом заметил я. – Того и гляди сюда сейчас заявится конкурирующая фирма.
– Стоп! – поморщившись, сказал Влад. – Ерунда какая-то получается. Там написано, что от камня падала тень, а время было – «три часа после полудня», значит, час или два часа дня. А вы посмотрите на эти скалы! Здесь солнце можно увидеть только тогда, когда оно в зените. Через полчаса оно уже скроется за скалой, и никаких теней здесь не будет!
Мы снова задрали головы вверх. Слуга графини загадал нам ребус. Пятьсот лет спустя мы решили его разгадать.
– Значит, камень находится не здесь, – подытожил я.
– А где? – спросил батюшка.
– В том месте, куда в три часа дня еще проникают солнечные лучи.
Я бродил по берегу, старательно обходя большие кучи помета, оставленные каким-то крупным зверем, и посматривал наверх, следя за кромкой скал. Она не везде была ровной, и я вскоре нашел место, где верхний срез западной стены имел широкую трещину, напоминающую гигантский след топора. Через эту трещину солнце могло бросать узкий пучок света на дно ущелья еще несколько часов.