На благожелательном лоснящемся лике Башкирцева расцвела приятная улыбка.
— Как вас, простите, молодой человек?.. Я что-то не расслышал?..
— Камил Эдуардович, — представился Корин. — Можно просто Мамеладзе называть.
— Вы, значит, выполняете столь деликатные поручения? А сам Гриша позвонить не мог?
Корин и не рассчитывал, что кириенковец пойдет на контакт по доброй воле, но ему нравилось ощущать себя в шкуре нормального россиянского бизнесмена, придурковатого, но наглого. Перевоплощение еще не прискучило.
— По телефону о таких вещах не принято говорить, сами понимаете. Всех пишут. Вот он и послал. Говорит, доктор у Башкира знаменитый, половину Москвы вылечил.
— Вы не находите, молодой человек, что не совсем прилично разговаривать в темных очках?
— Не подумал, извините. — Корин кончиком пальца приподнял очки и тут же вернул их на место, успев сверкнуть свинцовыми зрачками.
Улыбка сошла с румяного лица пузана, на нем появилось выражение, которое трудно описать словами. Примерно такое же, как если бы ему на голову свалился кирпич, но не убил.
— Надеюсь, вы не будете возражать, господин Мамеладзе, — пузан потянулся к телефону, — если я позвоню Игнатюку? Просто для проформы.
— Как раз буду. — Корин одним махом перелетел кабинет и очутился за спиной у Башкирцева. Опустил тяжеленную длань на затылок и потыкал носом в столешницу. Раза три, не больше. Кровяная лужица на малахитовых прожилках образовала причудливый узор. — Говори адрес, хрыч старый, — потребовал, не повышая голоса. — Тебе жить осталось полторы минуты, а ты все ваньку валяешь.
— Кто вы?! — прохрипел старикан-кириенок, покрывшись синюшной бледностью. — Отпустите! Что вам надо?
Корин прислушался к себе — ни гнева, ни досады, — еще одно верное свидетельство перерождения. Несколько дней назад при подобных обстоятельствах он наверняка уже размозжил бы подлюге башку. Из одного только чувства брезгливости. Когда ухватил пузана за жиденькие космы, испытал то же самое, как если бы по локоть опустил руку в кал.
Нажал болевые точки за ушами, и кириенок забился, как под током.
— Адрес, — повторил спокойно. — Не доводи до греха. Вон бумага, напиши. И как проехать напиши…
Через пять минут вышел в приемную, неся в пальцах ощущение выдавленных стариковских глаз, а во рту кисловатый привкус застоявшейся, смешанной с желчью крови. Он лишь попробовал, лизнул. Секретарша Мария Антоновна оторвалась от компьютера. Корин сказал:
— Хозяина не беспокой. Он деньги считает, — и погрозил пальцем…
Еще в автобусе он завел беседу с двумя дачницами, оказалось, они едут туда же, куда и он. Корин сообщил, что собирается прикупить участок земли в этих прекрасных местах, с которыми (намекнул) у него связаны романтические воспоминания. Умело направляя разговор, собрал нужную информацию и внушил женщинам такую симпатию, что те пообещали сегодня же поговорить с председателем дачного кооператива, на которого, по их словам, имели сильное влияние. Однако идти с ними немедленно Корин отказался: решил, что появляться в поселке до темноты неразумно. Дамам объяснил, что у него дела в деревне и он навестит их ближе к вечеру. Добродушно поинтересовался, какой сорт водки предпочитает председатель, на что дамы отреагировали неоднозначно. Одна сказала, что Бирюков «все жрет, что нальют», а подруга высокомерно заметила: «Что вы, господин Мамеладзе, полковник давно зашитый».
Самое главное, ни одна не заподозрила в нем оборотня, обе кокетничали напропалую, и Корин успокоился окончательно. Он был в приподнятом настроении, как всякое разумное существо, приблизившееся к разгадке судьбоносной тайны. До наступления сумерек оставалось часа три, и он наведался в деревенский магазин, где в который раз убедился, что все изменилось, пока он отсутствовал. Года четыре назад, в пору своего процветания, ему доводилось бывать в провинции, и он помнил, как выглядели магазины, сплошь заваленные импортным гнильем. Теперь — совсем иное. Из необходимых каждому культурному, продвинутому на Запад россиянину товаров остались разве что несколько запыленных ящиков «пепси» да сверкающая россыпь жвачки на витрине, но не было уже ни спирта «Роял», ни бананов, ни даже упаковок с женскими прокладками. Все полки заставлены отечественными товарами, преимущественно, судя по виду, местного производства: много сортов колбас с рыжими боками, сосисок, сыров, кубы свежайшего масла, разнообразные молочные продукты в ликвидных упаковках, но с надписями на русском языке. И что поразительно — десяток сортов пива, джин с тоником и прочее, прочее спиртное, и среди всего богатства лишь два-три иноземных бутыля. Из этого можно было сделать единственный вывод: либо россияне, как встарь, перешли на натуральное хозяйство, либо на страну заново опустился железный занавес. Что, впрочем, вытекало одно из другого. Еще Корин обратил внимание, что малочисленные покупатели отоваривались в основном хлебом и дешевыми сигаретами без фильтра. Правда, двое мужичков профсоюзного толка, в рабочих куртках, с ходу, не вставая в небольшую очередь, взяли пять бутылок «Брынцаловки» и круг копченой колбасы «Малоземельная».