Возвращая рукопись, порекомендовал:
— Заострите конец, будем печатать.
Начал заострять конец. Заострил так, что и редактор рассмеялся:
— О! Это веретено! Читал, читал, да и говорит:
— Что хорошо, то хорошо… Концовка хорошенькая, и середина плавненькая. А начало — будь оно неладно! — притупилось. Вышло на поверку бледноватым, сероватым… Нет соли! Посолите начало. Солите и солите. Хорошо посолите — напечатаем.
Взялся солить начало. Наверно, с полведерка соли высыпал.
— Это да! Да, да, да! — повторял редактор. — И начало — да, и конец — да! Что да, то да! Середина — нет. Была золотая, а стала ни серебряная, ни медная. Нажмите на середину. Нажимайте и нажимайте.
Редактор и макет газеты показал:
— Видите, вот и место для вашей юморески приготовлено. Не задерживайте — жмите на середину.
Литературным редактором в газете работал тогда известный писатель-юморист Филипп Капельгородский.
— Филипп Иосифович, прошу. Посоветуйте. Просмотрите, будьте добры. Это первый вариант, а это второй. Второй, по указаниям редактора, переработанный.
Филипп Капельгородский внимательно прочитал юмореску и сказал:
— Переработанный отложите и спрячьте в карман. А первый вариант отнесите редактору.
— Угадает, — говорю, — раскусит, и бедному автору попадет на орехи.
— Не попадет. Несите, несите… Смело стучите в дверь.
Постучал я к редактору и смело положил на стол рукопись первого варианта.
И только положил — смелость исчезла. Стою, дрожу и гадаю: узнает или не узнает?
Редактор прочел и восторженно взял меня за плечи:
— Вот что значит честно поработали. Вот что значит творчески нажали на середину и на конец! Все как надо! Пустим в очередной номер.
Этот случай заставил меня сделать кое-какие выводы.
Однако эти выводы молодым авторам не рекомендую.
Искренне же советую друзьям по перу:
— Написали юмореску, отложите в сторону. Просушите!.. Пусть водичка выпарится…
Сидим мы, разговариваем, вспоминаем. Мне говорят:
— Почему вы в молодости ничего на заметку не брали? Хотя бы карандашом устные юморески записывали.
— Эге ж!.. Так-то оно так…
Никогда не думалось и не гадалось, что станешь писателем.
В юном воображении крестьянского парня писатель казался человеком не от мира сего… Представлялся в образе — не более и не менее — как двукрылого ангела небесного…
И обязательно в цилиндре.
Примите во внимание сложность обстановки. Кулаки крепко держали в хищных когтях крестьянский люд. В школе, в церкви твердили: покорись! согнись! ты — нищий! ты умственно неполноценный.
— Беднота? Господь с вами, голодранцам на роду написано вечно крутить волам хвосты!
— …Конечно, конечно… Куда ты, пардон, лезешь, глупый? Иди ко мне… Иди на полное довольствие… Будешь летом овец пасти, а осенью картошку убирать. Вот тебе сочинение и готово… Ха-ха-ха!..
— А может, все-таки?..
— Да нет! Говорите не говорите — не справится! У него и руки не туда стоят.
Рассвет для бедноты наступил в чудесное октябрьское утро. Настало утро вольной жизни трудового человеческого счастья.
Над убогими крестьянскими хатами засияла великая ленинская правда.
Без этого светлого коммунистического в жизни, без ленинской животворной правды мы бы наверняка не смеялись и не радовались.
Вам, молодым друзьям, скажу: кулаки в деревне долго не успокаивались — каркали. Шипели… Одурманивали…
Тогда-то и появился этот душевный документ, подписанный рукой коммуниста Давиденко:
«Заслушав на заседании сельсовета смешные произведения, этим свидетельствуем, что весь президиум единогласно и сознательно смеялся. Выступавшие товарищи отвергали кулацкое вранье, и президиум по этому вопросу решил — у хлопца есть талант. Что подписью и печатью свидетельствуем».
Как нашему брату приходилось приобретать литературную выучку?
В наш молодой век мы учились писать самостоятельно.
Не могу не помянуть теплым словом чуткого и дорогого учителя, писателя-юмориста Капельгородского Филиппа Иосифовича.
Принесешь в редакцию новеллу, юмореску или стихотворение. Филипп Иосифович отодвинет свою работу в сторону, возьмет вашу рукопись, читает и говорит:
— Хорошо. Оставьте!
На другой день, самое позднее на третий — не терпится, — с волнением снова идешь в редакцию.
Нерешительно входишь и видишь: лежит твой рассказ на столе исправленный, с многочисленными пометками на полях. Рядом — он же, каллиграфическим почерком переписанный рукой Филиппа Капельгородского.