— Ты уже не спишь? — лениво промурлыкал Лиэй.
Вместо ответа я лишь подвинулся к нему ближе, прижался к его теплому боку. Мне не хотелось вставать. Снова надевать на себя личину невозмутимого, сильного, многомудрого царя, идти в совет, обдумывать грядущую войну, показывать, что дух мой силен и несгибаем, словно добрый бронзовый клинок…
Рядом с Лиэем я могу быть слабым и не бояться вызвать презрение, получить удар в спину. С кем еще я могу позволить себе такую роскошь? Есть ли то место, где можно быть только собой? Для меня — вот оно, на груди моего возлюбленного.
— Ты так радостно улыбаешься, Минос. О чем ты сейчас думаешь?
Я смутился.
— Ни о чем…
О, златоволосая Афродита Урания, прекраснейшая из богинь, ты благосклонна ко мне, раз позволила на исходе жизни снова обрести счастье!
— Мне кажется, я знаю, как помочь Ариадне, — произнес Лиэй, садясь и откидывая назад светлые волосы. — Конечно, это не исцелит язвы в душе твоей дочери, но, во всяком случае, покажет всем и каждому, что ни твоей, ни ее чести не нанесено урона.
— Не нанесено урона чести женщины, которая самовольно бежала с мужчиной, а он бросил ее? — скривил я губы в невеселой усмешке.
— Бросил не по своей воле! — азартно блеснув глазами, воскликнул Дионис.
Я не понял его замысла:
— Хотел бы я знать, по чьей же?
— По моей, — спокойно произнес Дивуносойо. — Это я, Дионис, сын Зевса, олимпийский бог, приказал ему оставить царевну на Наксосе — потому, что полюбил ее!
— Кто в это поверит? — хмыкнул я.
— Всякий — после того, как Ариадна станет моей женой, — отозвался Лиэй. — Отдай мне свою дочь.
Мне не пришло в голову столь простое решение. Был ли у Ариадны лучший выход? Стать женой бога, и какого бога!!! Мне ли не знать, сколь хорошо рядом с ним! Тем более, я скоро умру… Умру, оставив Ариадну в заботливых руках Диониса. Вот только одна мысль, словно крохотный уголечек, обожгла мне сердце: мне приходилось делить моего Дивуносойо с другими, но никто из них не был столь дорог моему сердцу, как Ариадна. И именно с ней мне не хотелось делить моего Дивуносойо! Ревность захлестнула меня, но, отогнав ее, я радостно воскликнул:
— Да, лучшего я и не желал бы! Но отчего ты не сказал мне об этом вчера, когда я сетовал на судьбу и тревожился о дочери?
Лиэй удивленно вскинул брови:
— Да потому, что я вчера не собирался жениться на ней! Эта мысль пришла мне в голову только что!!!
Прямолинейность Лиэя иной раз причиняла мне мучения, словно остроотточенный клинок. Я переплел пальцы рук и захрустел косточками. А он беззаботно улыбнулся и продолжил:
— Я пробудился, посмотрел на тебя спящего, вспомнил, как Ариадна спала в моей хижине, и вдруг решил: я ведь могу взять твою дочь в жены и тем развязать все узлы, которые Ариадна напутала на нитях ваших жизней.
— Зачем ты мне это сказал?!
— Про что? — не сразу понял он. — Про то, что не собирался жениться? А тебе хотелось бы услышать ложь о том, как я полюбил ее, едва увидев? Разве ты бы поверил?
Лиэй смотрел мне прямо в глаза. Произнес тихо, словно размышляя вслух:
— Ты хотел бы поверить в это! Нет, Минос, я слишком люблю тебя, чтобы лгать, и я не буду убеждать тебя, что замечал во взглядах Ариадны любовь ко мне. Может быть, будучи весьма сходной с тобой нравом, она и полюбит меня так же страстно, как ты. Но для этого должно пройти время, а нам надо торопиться.
Лиэй помолчал, как мне показалось, собираясь с духом, и докончил безжалостно:
— Ариадна еще не знает, что понесла от Тесея. Но я-то знаю наверняка!
Мне стало холодно.
— Откуда тебе знать?! — воскликнул я.
— Мне это дано. Ты чувствуешь, что кто-то скоро умрет, а я — зарождение новой жизни, — спокойно произнес он.
— Почему ты не сказал об этом вчера?! — я был готов ударить его.
— Вчера меня больше заботили другие помыслы. — Лиэй обнял меня, прижал к себе — ласково, как мать, утешающая ребенка. — Но не тревожь свое сердце. Я возьму ее в жены, увезу с Крита. Я стану ей защитой от пересудов и буду заботиться о ней и ее детях. Отчего ты встревожился?
— Меня страшит брак без любви, — прошептал я, нервно стискивая пальцы.
— Может, Афродита благословит наш союз, и любовь взрастет в наших сердцах, подобно многогроздной лозе, — беспечно засмеялся Лиэй. — А если этого не случится, что же? Я — из тех мужей, которые могут подарить жене свободу. В обмен на свою собственную.
Он обнял меня:
— Почему ты полагаешь, что у нас все будет так же плохо, как у тебя с Пасифаей? Разве иные пути, отличные от тех, что ведут Ариадну ко мне, привели тебя в объятия Дексифеи? Или ты не сетовал иной раз в сердце своем, что желал бы видеть на месте Пасифаи благородную дочь Огига? Или ты не был с ней счастлив?
Я кивнул и слабо улыбнулся. Лиэй был прав. Это сейчас, когда он был подле меня, я понимал: те, другие, являлись лишь слабой заменой ему. Так младенец, до времени отлученный от материнской груди и терзаемый голодом, берет в рот тряпочку с жеваным хлебом и поневоле довольствуется ею. Что же, такие дети тоже вырастают и живут. И я прожил… Просто мне хотелось, чтобы Ариадна оказалась счастливее своего отца. Не получилось…
— Не говори Ариадне, что она беременна, — попросил Лиэй. — Ей этого не надо знать. Но поторопись со свадьбой. А я попрошу Илифию, чтобы она, насколько возможно, задержала срок родов. Тогда все поверят, что это мой ребенок. Ну же, Минос, ты слышишь, что я тебе говорю?!
Да, возлюбленный мой. Я уже успокоился. Я слышу твои слова. "Ты можешь умереть спокойно, любимый". — Ты не сказал этого, но я услышал.
Я взял его руку, прижал к щеке:
— Спасибо, Лиэй.
— Я люблю тебя.
Я скоро умру. Это так легко, когда ты счастлив.
Ариадна. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Тельца)
Когда я пришел к Ариадне, она уже давно поднялась. Облаченная, как подобает царевне, моя дочь обходила ткацкий стан — продевала уток меж нитей основы — и, спешно бросив свое дело, склонилась в почтительном приветствии:
— Да пребудет с тобой милость богов, отец.
Я улыбнулся:
— Они не оставляют меня, моя царственная дочь. И я полагаю, что среди их помыслов и ты не обойдена вниманием.
Она стояла, опустив глаза, сосредоточенно изучая узоры на мозаичном полу. Мне было бы проще сообщить ей ту весть, что я принес, если бы она не была столь напряжена. И потому я произнес:
— Не тревожься, Ариадна. Не оставляй своих трудов. Я рад видеть тебя у ткацкого стана. Коли ты принялась за обычные дела, смею надеяться, что вскоре в твоем сердце восстановится былой покой.
— О, благодарю тебя!
Ариадна с видимым облегчением снова занялась своей работой. Так было всегда, когда на сердце моей дочери было тревожно. Хитрые переплетения нитей приводили в порядок ее помыслы, умеряли гнев и волнения.
Я взмахом руки приказал служанкам оставить нас наедине, подошел к креслу и опустился в него. Сейчас мне было хорошо видно сосредоточенное лицо дочери — нахмуренные брови, упрямо поджатые губы.
— Неужели ты чувствовал, что я вернусь? — пробормотала Ариадна, не отрываясь от своего занятия.
— Почему ты так решила?
— К моему полотну никто не прикасался, — горько усмехнулась она.
— Просто я забыл распорядиться, а служанки, видимо, не решились ничего трогать в твоих покоях без моего позволения. Я не думал, что вновь увижу тебя. Еще меньше ждал, что увижу вот так. И хвала Дионису, что он помог тебе вернуться.
— Хвала всеблагому богу! — истово отозвалась Ариадна. — Он и тебе открылся?
— Да.
Значит, она знала, кто спас ей жизнь.
Мы снова замолчали. Я никак не мог приступить к разговору о грядущем замужестве. Хотелось узнать, что у нее на сердце.
— Ты выглядишь суровой и озабоченной… Былое все еще гнетет тебя?
Ариадна отрицательно покачала головой, взяла челнок с нитью другого цвета.