Выбрать главу

— Я поговорю с ним, — сказал он.

Но так и не поговорил.

Боль усиливалась ночью. Это было связано не с тем, что приходилось спать одному, не с отсутствием Кэтрин: источником боли было сознание того, что она будет отсутствовать всегда, что опустевшее место рядом с ним останется пустым навеки. И тогда его по-настоящему охватывал страх, и он часами лежал без сна, глядя в жуткую пустоту, которая окутывала его черной пеленой. По телу пробегали волны дрожи.

Я сойду с ума, иногда думал он. Казалось, что безумие может стать сознательным выбором, словно он был персонажем елизаветинской драмы, который поворачивается к публике и объявляет, что сейчас он потеряет рассудок, а затем, в следующей сцене, его увидят грызущим кости из семейной усыпальницы. Даву уже представлялся себе бегающим по улицам на четвереньках и лающим на звезды.

Когда же рассвет начинал вползать на подоконник, он выглядывал из окна и понимал, что, к сожалению, он еще не сошел с ума, что он осужден к еще одному дню в здравом уме, дню, полному боли и горя.

И вот однажды ночью он все-таки обезумел. Он осознал, что скорчился на полу в пижаме, а комната вокруг лежит в руинах, в осколках зеркал и обломках мебели. С рук капала кровь.

Дверь сорвалась с петель, когда Старый Даву выбил ее плечом. Даву осознал, что сиб уже довольно долго пытался проникнуть в комнату. В дверном проеме он увидел силуэт Рыжей Кэтрин, сверкающий нимб сиял вокруг ее медных волос, пока Старый Даву не зажег свет.

Кэтрин отняла у Даву обломки разбитых зеркал, промыла и продезинфицировала раны, пока его сиб пытался привести в относительный порядок зеленую комнату с ее антикварной мебелью.

Даву следил за тем, как его кровь окрашивает воду, как алые нити скручиваются в спирали Кориолиса.

— Простите, — сказал он. — Кажется, я схожу с ума.

— Сомневаюсь, — отозвалась Рыжая Кэтрин, хмуро рассматривая пинцет с зажатым осколком стекла.

— Я хочу знать.

Что-то в его голосе заставило ее поднять глаза. «Да?»

В ее глазах он мог разглядеть собственное отражение.

— Прочитай мои загрузки. Пожалуйста. Я хочу знать… нормально ли я реагирую на все это. Ясен ли мой рассудок или… — Он замолчал. Сделай это, подумал он. Сделай для меня только это.

— Я не загружаю других людей. Это может сделать Даву. Я имею в виду Старого Даву.

Нет, подумал Даву. Сиб слишком хорошо поймет, что он задумал.

— Но он — это я! — сказал он. — Он думает, что я нормальный!

— Тогда пусть это сделает Безмолвный Даву. Сумасшедшие — его специальность.

Даву коротко рассмеялся.

— Он скажет, что я должен войти в Лету. Все советы, которые он дает… сводятся к одному, — он сжал кулак и увидел, как капли крови выступают из порезов. — Я хочу знать, смогу ли я это выдержать, — сказал он. — Или… мне нужно что-то сильнодействующее.

Она кивнула и, последний раз взглянув на острое маленькое стеклянное копье в пинцете, осторожно положила его на край раковины. Ее глаза задумчиво сузились — Даву почувствовал, как его сердце сжалось от того взгляда, от привычных морщинок в уголке правого глаза Рыжей Кэтрин, каждая из которых была так знакома и любима.

Пожалуйста, сделай это, подумал он безнадежно.

— Если это так важно для тебя, — сказала она, — я согласна.

— Спасибо, — сказал он.

Он склонил голову над раковиной, взял ее руку и прижался губами к коже, покрытой каплями воды и разводами его крови.

* * *

Это было похоже на любовную интрижку, все эти тайные встречи и перешептывания. Рыжая Кэтрин не хотела, чтобы Старый Даву знал о том, что она загружает воспоминания его сиба — «мне не хотелось бы нарываться на неодобрение с его стороны», — поэтому им с Даву пришлось подождать, пока он отлучится на несколько часов для записи передачи из серии Кейвора «Идеи и манеры».

Она устроилась на диване в гостиной, укрывшись своим любимым платком. Закрыла глаза. Пропустила через себя воспоминания Даву.

Он сидел в кресле рядом с пересохшим ртом. Хотя с момента смерти Темноволосой Кэтрин прошло почти тридцать лет, сам он прожил за это время всего несколько недель; Рыжая Кэтрин пробегала эти недели в ускоренном темпе, задерживаясь здесь и там, смакуя подробности и опуская моменты, которые считала несущественными…

Он пытался догадаться по ее лицу, в каком миге его жизни она сейчас находится. Выражение шока и ужаса вначале было достаточно отчетливым — это шаттл вспыхивал на ее глазах языками яркого пламени. По мере того, как потрясение проходило, он читал на ее лице дискомфорт, вызванный незнакомыми ощущениями: горе, злость, а порой изумление пробегали по лицу, сменяя друг друга; но постепенно их сменили растущая печаль и ресницы, влажные от слез. Он подошел к ней, опустился на колени рядом с диваном и взял за руку. Ее пальцы ответили на пожатие… Она судорожно вздохнула, откинула голову… Ему хотелось рыдать, но не от собственного горя, а от жалости к ней.