Увы, он рассуждал слишком оптимистично; два дня спустя Мирабо сообщил двору, что в Разыскной комитет поступило анонимное письмо: «Сие письмо написано столь дурным почерком и пестрит таким количеством орфографических ошибок, что я почел его за личное для себя оскорбление. Утверждают, что его нашли в парке Сен-Клу, в понедельник или во вторник, накануне или за день до моей мнимой встречи».
Пресса подхватила эти слухи: «Говорят о глухих угрозах Рикети-старшего в Сен-Клу», — уверял Марат в «Друге народа».
В парижских кругах имела ход анонимная брошюра под заглавием «Ночная встреча Оноре Габриэля де Рикети, бывшего графа де Мирабо, с королем в Сен-Клу 2 июля 1790 года».
Хотя доказательств не было, эти слухи не давали покоя. Натиск на Мирабо велся тысячами других методов, некоторые из них напоминали собой самые подлые полицейские приемы. Некий Труар де Риоль, вероятно двойной агент, был арестован в Бургуэне; при нем оказались бумаги, которые навели на него подозрение в контрреволюции, в их числе — «письмо, приписываемое графу де Мирабо, хоть и не написанное его рукой», и документ, начинающийся такими словами: «Мирабо-старший — негодяй, готовый продаться кому угодно». Арестованного заключили в тюрьму и начали расследование, которого мы еще коснемся.
Совокупность этих досадных инцидентов вызвала у Мирабо еще более острое желание стать председателем Национального собрания. Это укрепило бы его положение в парламенте, он с полным основанием полагал, что с большей пользой будет служить королю, если это назначение первостепенной важности совпадет с масштабными мероприятиями, намеченными на 14 июля 1790 года.
В праздновании первой годовщины взятия Бастилии приняли участие все слои общества, но зачастую по противоречивым причинам: для левых оно должно было стать окончательным торжеством над врагами революции; для правых — проявлением единства нации и средством сохранить то, что еще можно спасти; нужно было оставить в силе право собственности, заставить соблюдать законы империи и уважать власть монарха.
Эти расхождения во взглядах в полной мере открылись зрителям, следившим за приготовлениями к празднику на Марсовом поле: с одной стороны, под стягом, украшенным изображением большого ножа с надписью «Дрожите, аристократы, вот подмастерья мясников», люди таскали камни, распевая «За ira»; с другой стороны, герцогиня де Люинь во главе женской делегации толкала тачку из красного дерева, подавая пример в труде, тогда как между двумя этими группами орудовал киркой дом Жерль, возглавляя делегацию монахов.
Чтобы взять власть над разрозненным национальным единством, Мирабо следовало предпринять непростые шаги; он прощупал намерения Талейрана, несмотря на ссору; епископ Отенский, который должен был служить праздничную мессу, согласился бы взять Мирабо в певчие, а следовательно, не стал бы возражать против его избрания председателем.
Напротив, Лафайет, наверняка бывший в курсе нападок на него, был непримирим. Он рассказал в своих мемуарах, что, «не противясь избранию Мирабо председателем при иных обстоятельствах, в данный момент хотел бы видеть на этом посту добродетельного патриота и прямо об этом заявил».
Мирабо отправил к генералу на разведку своего друга Фрошо. Лафайет ответил исторической фразой, проникнутой тщеславием:
— Господин де Мирабо очень плохо ведет себя со мной. Я превзошел могущество английского короля, власть короля французского, ярость народа, и я не уступлю господину де Мирабо.
Передавая эти слова Ламарку, Мирабо сопроводил их презрительным комментарием:
— Это вызвало бы смех в балагане, но поверьте, дорогой граф, рано или поздно он заплатит за эти слова, открывающие, до какой степени он ничтожен и тщеславен.
Правду сказать, и Мирабо, и Лафайет ясно представляли себе положение дел: великое народное торжество, к которому шли приготовления, требовало триумфатора.
Мирабо думал, что, будь он председателем Национального собрания, этим победителем может стать он; точнее, заняв первый пост в государстве, он смог бы своим присутствием навязать власть короля и попрочнее усадить Людовика XVI на троне.
Лафайет полагал, что та же роль по праву принадлежит ему как главнокомандующему; он присовокупит к ней свою военную славу, гарцующего коня и позолоту мундира. Мудрая психология толпы не даст промашки.
Людовик XVI не стал произносить речь, которую подготовил для него Мирабо; он неловко принес присягу, в которую не верил, и хотя полтора миллиона человек повторили ее слова вслед за ним, их восторг проистекал больше из их единства, чем из присутствия правителя.