— Упал, тетя Лиза, — сказал Мишка с улыбкой.
Мама покачала головой и дернула Мишку за ухо.
— Зачем вы так бегаете? — сказала она. — Сорванцы! Пейте чай, что с вами поделаешь.
Пока мама разговаривала с Мишкой, я стоял в стороне и от нетерпения грыз ногти. Мне хотелось, чтобы она поскорее ушла и чтобы мы с Мишкой выяснили отношения.
Как только мы остались вдвоем, я спросил:
— С чего ты взял, что это я их подговорил?
Мишка разворачивал конфету, видимо размышляя, стоит ли мне отвечать.
— С того, — наконец сказал он, надкусывая карамельку, — что они мне заявили: «Вот тебе за Гарьку Верезина».
— Ну и что?
— Ну и то…
— Это еще не повод «дрянью» кидаться. Докидаешься!
Мишка усмехнулся и взял чашку с чаем.
— Слушай, — сказал я, — во-первых, никого я не подговаривал (это действительно было так. Говорил Марасан, а я только молчал. Уж если я сказал бы, то прежде всего про Серёгу). Во-вторых…
— Гарик! — позвала мама.
Я чертыхнулся и открыл дверь.
— Что еще?
— Возьми пирог.
— Никакого пирога я не хочу! — крикнул я и так стукнул дверью, что чашки задребезжали.
— Отвратительный ты человек! — брезгливо сказал Мишка, прихлебывая чай.
— Ах так! — взорвался я. — Тогда нечего тебе тут сидеть и пить мой чай. Убирайся вон!
Мишка удивленно посмотрел на меня и взял вторую конфету.
— Ты, может быть, не расслышал? — грозно спросил я и, распахнув дверь, проговорил раздельно и внушительно, так, чтобы услышали взрослые: — Пошел вон!
— Что случилось? — встревоженно спросила мама.
— Ничего особенного, — холодно ответил я. — Я предлагаю Михаилу убраться из моего дома.
— Это еще что такое?! — закричал папа, вскакивая с дивана и отбрасывая газету.
— Гарик, я спрашиваю: что случилось? — повторила мама.
— Мы поспорили, — объяснил ей Мишка, проходя мимо меня, как мимо стенного шкафа. — Я пойду.
— Никуда ты не пойдешь! — сердито проговорил папа.
— Тогда я уйду, — угрожающе сказал я.
— Что?
— Тогда я уйду, — раздельно повторил я, тоже повышая голос.
Папа выскочил в коридор и тут же вернулся с моими пальто и шапкой.
— Убирайся вон! — приказал он мне. — Можешь ночевать где угодно.
— Игорь, никуда ты не пойдешь, — воскликнула мама. — Игорь, немедленно извинись перед Мишей!
— Можешь извиняться сама! — закричал я.
Вырвав у отца пальто, я выбежал из квартиры. Уже внизу я услышал, как мама звала меня, как Мишка закричал: «Гарька, вернись, дурак!» — и бросился за мной по лестнице. «Не надо, Мишенька, — остановил его папин голос. — Остынет — сам вернется».
Если до этих слов я еще допускал, что через день-два вернусь домой, то теперь твердо решил: у Верезиных больше нет сына. Кстати, нужно завтра же выяснить, нельзя ли мне переменить фамилию.
XII
На дворе было холодно. Мокрые снежинки бесшумно падали на землю; на стенах соседнего дома смутно белели в темноте пятна снега. Когда снежинки летели мимо освещенных окон, они были похожи на длинные косые пунктирные нити. Было так промозгло, что я застегнул пальто на верхнюю пуговицу и поднял воротник. Погода словно настаивала, чтобы я скорее решал свою судьбу.
У меня было три выхода: пойти в райком комсомола и попросить, чтобы меня отправили на целинные земли; сбежать в какую-нибудь воинскую часть и стать «сыном полка» и, наконец, уехать в Малаховку к тетке, которая жила одиноко и безумно меня любила. Я знал, что она меня не выдаст. Особенно, если пригрозить, что я скорее убегу в армию, чем вернусь к родителям.
Я замедлил шаг, размышляя. Райком сейчас, конечно, закрыт. В полк, по совести говоря, не очень хотелось. Все-таки дисциплина! Оставалась тетка.
Из темноты подъезда до меня донеслись гитарные переборы. Я подумал, что там, должно быть, Марасан. Мне не хотелось встречаться с ним. Хоть он за меня и заступился, но ведь из-за него мне пришлось уйти из дома.
— Гарька! — крикнул из подъезда Марасан. — Ну-ка, Перец, догони его!
Очевидно, встреча была неизбежна. Не дожидаясь Перца, я пошел на треньканье гитары.
Марасан, Перец и еще трое незнакомых парней сидели в подъезде на пустых ящиках. Перебирая струны, Марасан заунывно пел:
Парни, привалясь к батареям отопления, подтягивали. В подъезде было уютно, может быть, от этой песни, которой я еще никогда не слышал.
— Здорово, Гарька, — сказал Марасан. — Как жизнь?