Как духу соблазнителю, я верил ему, и он извлек меня из сферы, для которой я был создан, извлек из мира простого, существенного, в мир воображаемый, извлек меня из среды человечества и — умер.
Я не плакал об нем, потому что сожаление он называл слабостью, а слезы малодушием. А слабости и малодушия я боялся, как пугливый младенец темноты.
Посреди людей, исполненный мечтательности, я был один; ибо я не искал в них, и отвергал предупредительность и услуги.
Не о жизни, не о пище, не о спокойствии и будущем благосостоянии думал я; но о чем-то будущем, далеком, к чему я хотел стремиться, чего я жаждал, алкал, чего недоставало для меня; на всех окружавших меня я смотрел как на существ лишенных рассудка, воли, силы, желаний; как на существ прозябающих, которые рады первому приюту, первому теплому объятию, первому огню, первому сердцу, которое согреет их лаской, сладким словом, волнением чувств и крови. Тоска, грусть, скука овладели мною; я знал, что они есть плоды бедствия; но круг действия в сфере, в которой я жил, был мал для меня, как для возмужалого пища младенца.
И я должен был искать деятельности соответственной моим силам и понятиям.
Где же был тот механизм, который я должен была приводить в движение?
За оградами Лакании лежали горы, леса долины; за ними были другие обиталища людей, и оконечности острова Крита, который был моя родина; синело море, за морем был другой мир; там все лучше, там все выше, обширнее, величественнее, совершеннее, думал я — и бросил все мое наследство дальним родным, которые с жадностию кинулись на него как нелюди, забросали меня ласкательствами, задушили в объятиях, чтоб скорее изгнать из отеческого дома.
Взяв небольшую сумму денег, я сел на первый корабль, который отправлялся в Александрию. И ехал с жадностию видеть чужие земли. Пустыня морская, ропот волн, слияние земли с небом, светлое, чистое отдаление, ничем не ограниченное, в котором терялся взор и мысли, отыскивая, ожидая чего-то, — были близки к моим чувствам.
По приезде в Александрию, столицу Осмаилидов, богатую серебром и чудными тканями, толпы людей, озабоченных мелочными своими нуждами, снова отяготили чувства мои; я был чужд для них; не торговли искали мои желания. Что ж я стал бы делать между ними? Я хотел уже, удалиться, но природа, свойственная слабости, человека и судьба, остановили меня. Я изменил понятиям моего наставника!
Дом, в котором я жил, принадлежал одному семейству, которого все богатство и надежда составляла дочь, прекрасная как будущность, про которую говорил мне мой наставник.
Если б он встал из гроба я спросил бы его: для чего была создана Реана?
Для бездушных ли объятий какого-нибудь из грубой толпы людей, окружающих ее? Около ли истукана должны, были обвиться её руки?
Нет! Я встретил ее, и она жаждала моей любви…
Она меня полюбила, полюбила страстно! Она клялась мне, что жить без меня — значит умирать.
Мне ли лишить ее хоть одной минуты блаженства в жизни?
Жизнью своею я не мог ей жертвовать: я не для нее был создан; но для чего же не пожертвовать днями… для чего не удовлетворить чужой жажды?
Я не знал, что любовь есть вечная жажда!
Значительная сумма денег, которая была со мною, также быстро истощилась, как первый восторг любви.
Скоро цветы обратились в железные звены — и я почувствовал тяжесть оков. Недостатки возмутили душу мою.
Слова наставника моего отозвались во мне снова. Я не мог долее уподобляться терпеливым страдальцам.
Я оставил Реану. С последними деньгами я приехал в Конию; на корабле свел я знакомство с молодым сицилианцем. Он бежал из отечества как преступник. Злая судьба руководила нами и как нарочно свела нас, чтоб родить ужасную мысль восстановления пиратов.
Недостаток, бедность, внушают злые умыслы.
Чтоб не быть нищим, думал я, должно быть решительным.
Но не мелочной же промысл избрать средством к существованию.
Я скоро отыскал свое счастие.
В Конии случайно узнал я, что Изуара Кратер, больная и скупая старуха, имеет сына, единственного наследника богатств необъятных. Еще младенцем он был отправлен на воспитание к брату её в Афины; окончив науки, он возвращался к ней; нетерпеливо ждала она его возвращения.
Я пользуюсь случаем: узнаю подробности семейственные, являюсь к ней, бросаюсь в её объятие, называю своею матерью, и старуха верит словам моим. Уверив ее, что воздух островов западных более благоприятен для её здоровья, я увожу ее со всем её богатством из Конии, и оставив на Цитерее, под предлогом торговли, уезжаю, и с помощию сицилианца, набираю шайку праздных, готовых быть всегда злодеями.