– По последним научным данным, восстанавливаются, Афанасий Петрович, – поправил его адвокат Ростомянц. – Так что нервничайте, Тамара Леонидовна, на здоровье!
– Спасибо, – мачеха сделала реверанс юристу.
Аня впервые видела Тамару такой порывистой, динамичной. Мачеха суетилась, кружила по залу, опять подходила к беседующим мужчинам. Вот что одежда делает с человеком! Мачеха в красном колыхалась во все стороны, как костер на ветру. Партия руководит народными массами, а платье – женщиной.
– Но где же наш Вилен Сергеевич? – опять спросила мачеха Тамара. – Куда он запропастился? Кто-нибудь поищите его! Без него же никак нельзя! Кто последним видел Пафнутьева?
– Тамарочка, Вилен всегда там, где надо, – опять попытался успокоить ее Морошко. – Не заблудился же он. Сейчас появится…
– А где Иероним, Анечка? Теперь этот куда-то исчез, – опять раскапризничалась Тамара, прохаживаясь под портретами великих мира сего. – Следите, пожалуйста, за своим мужем. Как бы он не выкинул чего!
– Разве я сторож мужу моему? – отозвалась Аня.
Мачеха Тамара, наверняка, оставила бы последнее слово за собой, но что-то стукнуло в дверь. В щель проскочил сначала яркий солнечный луч, а потом просунулась тощая спина, бритый затылок и камуфляжное кепи. Человек вошел вперед спиной, а его кепи – вперед козырьком. Без всякого почтения к историческим дверям, он опять стукнул их чем-то длинным, некомпактным. Наконец он продрался через тяжелые створки и втащил внутрь лампу и штатив.
– Трудно дверь подержать? – спросил он кого-то, еще невидимого.
Дверь опять открылась, на этот раз шире, и в дверном проеме показалась девушка и человек-камера. За ними тут же сунулись старички с красными бантами, но кто-то невидимый сдержал их сердитым окриком, обычно адресуемым к несовершеннолетним, – «Вам еще рано!» – и плотно затворил дверь.
Телевизионщики поднялись по лестнице, глядя глазами-объективами мимо толпившихся людей. Но мачеху Тамару они не могли не заметить.
– Ее обязательно сделай, – сказала девица оператору, указав пальчиком на красную вдову.
– Между прочим, я – Тамара Лонгина, – сказала обиженная сугубо профессиональным вниманием мачеха.
– Очень приятно, – сказала девица, быстренько пробегая глазами картины. – Пятая кнопка. Милютина.
– Кеша! Сталин, Ворошилов, Молотов… А Берии нигде нет? Жалко. Хрущев? На слоне? Рядом? Поглядим…
Милютина была остроносенькой, темненькой, ничем особым не примечательной девицей, если бы не подкрашенная красная прядь волос. Сегодня все были в красном.
– Кеша! – журналистка ткнула пальцем в грудь вождя народов. – Наезжай на Сталина!
– На него наедешь, – проворчал оператор. – Лера, давай Котовского снимем. А что? Хорошая картина! Котовский в тюремной камере делает гимнастику.
– Кеша! Не будь уродом! У нас сюжет на три минуты. Какая гимнастика? – тут Милютина увидела двойника Котовского скульптора Морошко. – Глянь! У этого с Котовским общий визажист. Молодой человек! Можно вас на минутку?
– Я, вообще-то, не такой уж и молодой! – запротестовал Афанасий Петрович. – У меня, слава богу, внуки уже.
– В ящике будете молодым, – сказала журналистка, подводя скульптора к картине с Григорием Котовским.
– Простите, не понял? – побледнел Морошко то ли от возмущения, то ли от страха.
– Я имею в виду, в телевизоре, – поправилась Милютина. – Телевизор ящиком называют. Впервые слышите, что ли? Вы как его зовете?
– «Панасоником», – растерянно пробормотал скульптор.
– Тяжелый случай, – сказала журналистка оператору. – Ладно, потом его порежем.
Бедный Афанасий Петрович вытер платочком лысину и посмотрел на картину, где герой гражданской войны сам себе выворачивал ногу, совершая последний подвиг в японской гимнастике.
– Кеша, готов? Поехали!.. Здравствуйте, представьтесь.
Милютина сунула Афанасию Петровичу микрофон. Он тут же попытался схватить его, но получил от опытной журналистки по рукам:
– Лапки убрали, мысли достали, – сказала она спокойным голосом. – Поехали!.. Здравствуйте, представьтесь…
– Афанасий Петрович Морошко, скульптор, лауреат…
– Вы случайно зашли на эту выставку?
– Дело в том, что Василий Иванович Лонгин был моим лучшим другом на протяжении многих лет. Вместе с ним мы…
В этот момент Морошко встретил исполненный злобы и ревности взгляд Тамары Лонгиной и запнулся.
– В прессе Василия Лонгина назвали придворным живописцем…
– Это в высшей степени оскорбительно, – возмутился Афанасий Петрович за друга. – Василий Иванович был замечательным мастером, реалистично отражал эпоху… Вообще, это вечная тема – художник и власть. Но Василий Лонгин никогда не уходил от острой критики режима. Например, в колонне демонстрантов на Красной площади пятым слева виден диссидент Буковский. Все машут флажками, а он машет Политбюро кулаком. Только возьмите картину самым крупным планом, а то не рассмотреть.