Выбрать главу

– Совершенно верно, – согласился друнгарий. – Но нам, быть может, придется выдержать большое морское сражение, прежде чем мы доберемся до столицы. А может, и нет. Все зависит от того, насколько уверенно будут чувствовать себя Генесий и его капитаны, обнаружив наше приближение. Если они не решатся дать бой, значит, они нас боятся.

– Интересно, как бы ты поступил на месте Генесия? – спросил Маниакис.

– Узнав, что по мою душу собрался выступить сам Эринакий? – Друнгарий горделиво выпятил грудь. – Величайший, я бы до смерти перепугался!

***

Маниакис уже начал привыкать к кислым взглядам, которыми одаривали его священники, благословлявшие его дело. Они справедливо не доверяли его показной правоверности, но за шесть лет правления Генесия крепко усвоили: истинность веры сама по себе не дает никакой гарантии, что империя получит достойного правителя.

– Пусть Господь наш, благой и премудрый, дарует свое покровительство тебе, твоему правому делу и нашей святой церкви! – воскликнул священник, повернувшись к Маниакису и ясно давая понять, что, по крайней мере с его точки зрения, просто невозможно быть достойным правителем, не исповедуя при этом истинной веры. – Пусть возвратить он мир, спокойствие и былые победы славной Видессии! Да будет так!

– Да будет так! – эхом отозвался Маниакис. – Благодарю тебя, святой отец!

С его точки зрения, эта голубая сутана изложила все шиворот-навыворот; если видессийцы не начнут снова одерживать победы над врагами, ни мира, ни спокойствия империи не видать как своих ушей. Но затевать с клериком диспут было не время и не место.

– И я благодарю тебя, величайший! – ответил священник. – Я неустанно молюсь, чтобы ты после своего триумфа принял участие в богослужении в Высоком храме столицы. Неописуемая красота и святость этого храма делают его истинной обителью Фоса на нашей грешной земле. – Клерик вздохнул:

– Ах, если бы мне было суждено служить Господу нашему в таком чудесном месте…

Маниакис изо всех сил старался сохранить серьезную мину. Священник безусловно питал отвращение к васпураканской ереси, но это никак не мешало ему весьма прозрачно намекать на желательность своего перевода с Ключа в столицу. “Ох уж эти видессийцы, – подумал Маниакис. – В первую очередь думают о себе, во вторую тоже о себе. Всегда о себе…” Вслух он сказал:

– Когда я выиграю сражение за Видесс, все, кто помогал мне в моих трудах, будут вознаграждены.

Просияв, клерик принялся так пламенно превозносить и благословлять боевые корабли, что они, как показалось Маниакису, чуть не позакрывали от смущения свои нарисованные глаза.

– По-моему, самое время заканчивать с этим делом, – сказал Эринакий, когда клерик наконец выдохся. Хотя друнгарий, вне всякого сомнения, был верующим человеком, к религии он относился исключительно прагматически. – Пришла пора браться за наше главное дело, – продолжил он. – Мы должны водрузить голову Генесия на Столп, где ей самое место, а тело швырнуть на самую большую навозную кучу, какая найдется в Видессе. Как ты догадываешься, величайший, я ничего не имею против навозных куч!

– Зато, как я догадываюсь, – сказал Маниакис, – в Видессе каждый имеет что-нибудь против Генесия. В целом мире я знаю только одного человека, который не держит против него камня за пазухой. Это Сабрац, Царь Царей; ему перепало столько земель нашей империи, что Генесий теперь для него куда больший благодетель, чем был Ликиний; ведь тот сделал для Сабраца сущую безделицу, приказав нам с отцом вновь посадить его на трон Макурана.

– Вот тут ты ошибаешься, величайший, – возразил Эринакий. – При Генесии множество палачей во всех уголках империи зажило припеваючи.

– С тобой не поспоришь, – согласился Маниакис. – Ну а теперь… – Он замолчал на полуслове, его правая рука сама метнулась к груди. Амулет вдруг сделался невыносимо горячим и жег кожу, словно огнем. – Магия! – отчаянно вскричал он.

Священник, только что благословлявший корабли, вместо того чтобы прийти на помощь, повернулся и помчался прочь; голубая сутана металась из стороны в сторону, бритый череп ярко блестел на солнце. Маниакис пожелал ему сдохнуть на месте, а затем провести целую вечность в ледяной преисподней Скотоса. Но его пожелание не исполнилось. Подлец продолжал удирать, только припустил еще сильнее. Может, ему и не суждено попасть в преисподнюю, но одно Маниакис знал точно: в Видесс этому клерику путь заказан отныне навсегда.

Багдасар повел себя иначе – он бросился туда, где стряслась беда, а не в другую сторону. На бегу он выкрикивал что-то по-васпуракански; его руки плясали в бешеном танце странных жестов. Амулет вдруг остыл – гораздо быстрее, чем должны были остыть камень и металл.

– Не беспокойся обо мне, – сказал Маниакис. – Со мной все в порядке. Займись Эринакием.

– С тобой все в порядке теперь, – подчеркнул последнее слово тяжело дышащий Багдасар. – Но кто знает, что могло случиться мгновением позже…

Отпустив эту колкость, он тут же перенес все свое внимание и все свое волшебное искусство на друнгария. Тот качался из стороны в сторону; лицо его исказила страшная гримаса, глаза расширились и выпучились, побелевшие пальцы сжались в кулаки. Охваченный тревогой Маниакис заметил, что спина флотоводца начала прогибаться назад, напоминая туго натянутый лук.

«Сделай же хоть что-нибудь!” – хотел крикнуть Маниакис Багдасару. Но он знал, что, доведись ему самому услышать такие слова от кого-нибудь в пылу битвы, он не колеблясь проткнул бы непрошеного советчика мечом. А потому, стиснув зубы, он стоял и смотрел, как Багдасар борется, пытаясь отразить яростный натиск другого мага, служившего Генесию.

– Почему, ну почему ты не захотел оградить себя от колдовства? – снова и снова спрашивал он Эринакия.

Но друнгарий не отвечал, он не мог ответить. Каждая мышца, каждое сухожилие его лица, шеи, рук, всего тела были страшно напряжены, а спина прогибалась назад все сильнее и сильнее. Еще немного, и хребет не выдержит.

Багдасар выкрикивал магические формулы с безумной скоростью. Он твердил заклинания на васпураканском и видессийском одновременно; иногда казалось, что оба языка сливаются в один. Его руки двигались быстрее и искуснее, чем у человека, играющего на клавире. Обильный пот струйками сбегал по его лицу и капал на доски причала.

Но спина Эринакия продолжала прогибаться.

Резкий сухой звук напомнил Маниакису хруст, какой издает сломанная о колено толстая палка. Эринакий упал, его тело обмякло, сделавшись похожим на кучу старого тряпья. В воздухе поплыл запах смерти, напоминавший вонь отхожего места. Издав судорожный стон, Багдасар рухнул рядом с друнгарием.

Роли переменились: Маниакис из спасаемого превратился в спасителя. Он быстро перевернул Багдасара на спину, убедился, что тот дышит, и нащупал пульс. К его огромному облегчению, сердце билось ровно и сильно.

– Да будет благословен Фос! – воскликнул он дрожащим голосом. – По-моему, он просто в обмороке. Эй, кто-нибудь! Плесните ему на лицо воды!

При том количестве воды, которой был окружен Ключ, потребовалось не правдоподобно долгое время, чтобы зачерпнуть ведро и облить Багдасара. Во всяком случае, так показалось Маниакису. Когда мага наконец окатили водой, тот закашлялся, что-то пробормотал и открыл глаза. Сперва в этих глазах читался только ужас. Затем в них засветился медленно возвращавшийся разум.

– Да будет благословен Фос! – слабо пробормотал он и сел. – Величайший! Ты все же уцелел!

– Да, уцелел и очень этому рад, – ответил Маниакис. – А вот бедняге Эринакию не так повезло.

Мясистые ноздри Багдасара дернулись, когда он учуял зловоние смерти, подтверждавшее слова Маниакиса. Маг обернулся и взглянул на труп друнгария.

– Мне очень жаль, величайший, – сказал он, опустив голову. – Я боролся, не щадя себя, поставив на кон все свое искусство… И не смог спасти несчастного.

Маниакис протянул руку и помог Багдасару подняться.

– Отчасти Эринакий виноват сам, – постарался он утешить мага, – потому что пренебрегал колдовством во всех его проявлениях.