Фрейд на этом месте развил теорию «супер-Эго» — этакой виноватящей субстанции в голове у каждого добропорядочного человека, которая постоянно за ним следит и в случае чего начинает ворчать и зудеть, как настина бабушка. За каким хреном эта внутренняя бабушка в голове заводится, Фрейд не объяснил, но предположил, что ее туда ребенку подсаживает общество, прежде всего родители, в целях контроля и подавления.
Это было бы, в общем, логично, ежели внутренняя бабушка всегда говорила бы то, что нужно обществу. Однако сплошь и рядом это не так. Скажу даже больше: люди, склонные к особенно острому ощущению своей виновности и греховности, довольно часто имеют какие-то свои представления о том, что такое вина и грех, иной раз очень странные и с общественными потребностями не совпадающие. Скорее наоборот — создающие множество проблем и неприятностей как человеку, так и окружающим.
Чтобы не ходить далеко за примерами. Я, например, рос в спокойной интеллигентной семье, абсолютно не склонной к насилию. Никто меня не лупил — ни по попе, ни по башке: все воспитательные меры, применяемые ко мне, были сугубо словесные. Культ ненависти и мести никто не отправлял даже на словах. Напротив, все мои домашние были решительными сторонниками мирного разрешения любых конфликтов. И так далее — думаю, описание знакомое.
Первая школьная драка у меня случилась третьего сентября: какой-то пацан отпустил в мой адрес шуточку, вполне невинную. Я, не задумываясь, подошел и треснул его по голове портфелем. Потому что я внезапно и навсегда решил, что на оскорбление нужно отвечать насилием, и неважно, кто оскорбил.
Это было, как я сказал бы сейчас, острое переживание морального долга. В маленькой душонке первоклашки проснулся какой-то категорический императив, который туда, ей-Богу, никто не запихивал, и уж тем более общество.
Неудивительно, что в пятом классе меня пришлось переводить из двестисорокнадцатой школы в стопятьдесятцатую, в другом районе. Это не очень помогло: в первой четверти я мог похвастаться удивительно красивым дневником, со сплошными пятерками по всем предметам и неудом по поведению.
Повторяю, я не был злобным уродом, психом ненормальным или еще чем-то в том же духе. Нет, речь шла именно о морали. Я чувствовал себя правым только в том случае, если мог дать сдачи, или хотя бы пытался.
Я перестал задираться и нарываться в старших классах, и причиной столь своевременной социализации стало то, что я стал хуже, в моральном опять же смысле — выработал более цинический взгляд на жизнь, и, в частности, научился презирать людей вообще и соучеников в особенности. Вот тут-то оно и отпустило: я больше не чувствовал потребности все время отстаивать свою честь, так как окружающие были (как я себе внушил) такой поганью, что задеть ее не могли по определению. При этом ухудшение моего к ним отношения странным образом привело к улучшению моих с ними отношений: оказалось, что я окружен вполне так ничего ребятами. Которые, в общем, не виноваты в том, что они такие.
И это я еще дешево отделался. Вообще-то люди с автономной моралью приносят себе и окружающим целый вагон неприятностей. Я, например, был знаком с человеком, которого можно было назвать «болезненно честным». Не то чтобы у него не хватало ума соврать, когда это нужно, но после каждой, даже мелкой лжи он чувствовал себя, по его выражению, «как дерьма поевши». Врать ему все же приходилось — хотя бы из-за сложных семейных и рабочих обстоятельств — но делал он это с мукой и отвращением. Не знаю, как он сейчас прокручивается, наверное, тоже себе что-то такое объяснил.
Я мог бы приводить и другие примеры, но обобщу. Как правило, моральные люди, способные ощущать свою вину (и, соответственно, правоту — это оборотная сторона чувства вины), ощущают ее по-своему. С подавительно-контролирующими потребностями общества их ощущения редко согласуются, с личными — тоже. Иногда это объясняется воспитанием и образованием, но чаще — нет.
Своеобразным вариантом личного морального кодекса является полная аморальность, оно же «крайнее бесстыдство». Это такой нулевой вариант — когда человек не способен ощущать чувство вины вообще. Из этого не следует, кстати, что подобный товарищ непременно станет негодяем. Негодяйство может показаться ему слишком опасным, или эстетически неприемлемым, или просто неинтересным занятием. Такой человек может быть идейно ангажированным, набожным, наконец, просто трусливым. Но чувство личной вины ему незнакомо — он на это ухо глух. Избавьте меня от примеров...