Отец скачет по комнате и приговаривает:
Бабушка некоторое время наблюдает за нашим весельем, потом стаскивает всех со спины отца.
— Хватит! — сердится она. — Эдак вы совсем загоните моего сына! Ишь, нашли себе коня!
Мы, конечно, не даемся ей в руки. Пока она ссадит одного из нас, остальные уже снова «в седле».
— Чай остыл. — Сама не замечая, что повторяет папину уловку, она обращается ко мне — Болатхан, ты чей сын?
— Я?
— Хорошо, хоть помнишь, — ворчит бабушка.
Теперь мы с веселым гулом устремляемся к столу.
Бесценная пора детства. Прекрасна и в минуты грусти желанна ты. Ибо, как бы там ни было, а много лет спустя, когда мы становимся взрослыми, ты кажешься безоблачной и чистой.
Я был первенцем родителей. Братишки появились, когда мне исполнилось уже три года, и, естественно, я рос в семье баловнем. Хорошо помню, как впервые стал и смешно заковылял на своих толстых ножках Танатхан, родившийся после меня. Затем Азизхан. Когда появилась сестренка Жания, я был пятилетним, и на мне лежала обязанность — нянчить Жанию. Она росла спокойной. До сих пор помню ее тихое гуканье. Она могла подолгу лежать в люльке, играла, рассматривая свои пухлые ручки или ножки, и посапывала, надувая щечки. Бабушка умилялась, глядя на нее.
— Верная примета, — говорила она. — Год, видать, урожайный будет. Дай бог нам мира и спокойствия.
Жания иногда смеялась, протягивая кверху полненькие ручонки.
Бабушка брала ее, поднимала высоко под потолок.
— К небу тянется моя голубка. Все понимает… Тянись, тянись!
Я невольно смотрел на потолок. И, ничего не понимая, спрашивал:
— А зачем?
— Как зачем? За птичками.
— Какими?
— Райскими. Дите — оно все понимает.
Расспрашивать о том, что понимала Жания, а я — нет, не хотелось. А бабушка все приговаривала: «Моя голубка, моя голубка…»
И я подумал, что эти райские птички, наверное, похожи на белых голубей того долговязого мальчика, который недавно побил меня. В тот день я долго бродил по берегу. Вечерело. Запад окрасился в багровый цвет, на востоке рождались сумерки. Море темнело. Неожиданно раздался переливчатый свист. Я оглянулся. На чердаке ближайшего домика стоял худой, длинный мальчик и размахивал шестом. Над ним, распластав крылья, реяла стая белых голубей. В лучах закатного солнца они казались розовыми. А мальчик вытаскивал из-за пазухи все новых птиц, подкидывал их вверх и размахивал своим длинным шестом. Голуби, словно по мановению волшебной палочки, кувыркали. сь в воздухе, описывая круги. Казалось, они купаются в длинных огненных лучах. Я застыл, зачарованный зрелищем. Потом побежал к дому, чтобы посмотреть на птиц поближе. «Может быть, — почему-то подумал я на бегу, — этот мальчик подарит мне пару голубей». И, словно прочитав мои мысли, прямо передо мной опустился белоснежный красавец с пушистыми чулками на ногах. Я протянул руки, чтобы схватить его, пригнулся и уже почти был у цели, когда кто-то ударил меня по затылку. Я упал на камни. Поднялся, поранив руки о шершавый гранит. Долговязый мальчик, что стоял на чердаке дома, успев засунуть голубя за пазуху, уже бежал к своему дому. И тут же до меня долетел громкий женский голос.
— Дурень!.. Зачем бьешь малыша?.. Сынок, не плачь. Я сейчас покажу этому Бекше!
Женщина, должно быть, была доброй, хотела успокоить меня. Но я отбежал в сторону, и мать Бекше, продолжая вслух ругать сына, вошла в дом.
Я и не думал плакать. Вернувшись на свои позиции, с интересом наблюдал за обидчиком, который, снова взобравшись на крышу и свистя, размахивал шестом, а голуби вновь летали над ним, кувыркаясь в сереющей сини вечернего неба. Конечно, я был зол на длинноногого Бекше. Не столько за то, что он ударил меня: было обидно, что Бекше не удосужился вникнуть в смысл моего поступка. И сейчас он не обращал на меня никакого внимания. Словно бы меня и нет на свете. Руки мои кровоточили. Я прошептал слова мести и поплелся домой.
Отец был дома. Оказывается, я и не заметил, как вернулись сейнера. Папа обнял меня, подкинул по привычке вверх, потом увидел мои пораненные руки и удивленно приподнял брови. Мне не хотелось рассказывать ему о случившемся, но отец нахмурился: