- Ты всё-таки приехал...
Он улыбнулся и, виновато пожав плечами, повторил:
- Не удержался.
- Это хорошо, - прошептала она, и голос её вдруг пресёкся, а на глаза навернулись слёзы.
- Тебе плохо? - озабоченно спросил он.
- Нет-нет, - торопливо ответила она. - Мне хорошо.
А платформа за окном уже мягко плыла.
- Напиши мне на Е:mail как добралась, - сказал он, шагая рядом с начавшим движение поездом.
- Хорошо.
А состав катился всё быстрей и быстрей.
- Я рада, что ты приехал.
- Да?
- Да. Пока! - приложила она ладонь к стеклу.
- Пока, - взмахнул он на прощанье рукой и скрылся из поля её зрения.
Они ещё увидятся, только не через 4 месяца, как думали оба в момент расставания, а гораздо...
.................................................................................................................
«Молчи!» - вдруг обрывает меня чей-то резкий голос, и я замираю от неожиданности. А голос, уже тихо и без угрозы, внушает мне: - «Смуглой оливой скрой изголовье: боги ревнивы к смертной любови!»
- 7 -
Он вышел из метро и ледяной декабрьский ветер лизнул ему лицо и раз, и два, и три. Он поднял воротник и, уже ставшим привычным маршрутом, направился к объекту - трёхсекционной кирпично-монолитной шестнадцатиэтажке. Вглядываясь в лица встречных людей, спешащих к подземке в это раннее утро, пока ещё ничем не отличающееся от ночи, он ощущал себя одним из них, одним из многих рабов этого мегаполиса. На душе было паршиво. Состояние это ассоциировалось у него с тем, когда перебираешь алкоголя и чувствуешь, что тебя скоро вырвет, но тошнота ещё где-то в желудке, ещё только начинает подниматься по пищеводу. Эти семь минут пути от метро до стройки, на которой он работал мастером, были самыми мучительными в сутках. Днём, в процессе работы он как-то забывался, а вечером предвкушение того, как он окажется дома, где сможет отключиться за книгой или компьютером, заглушало глубокую неудовлетворённость жизнью. Утром же он оставался один на один с реальностью и тогда перед ним, уже в который раз, вставал беспощадный вопрос: «Разве это жизнь?!», от которого его и выворачивало наизнанку пока он не открывал дверь вагончика-прорабской, за которой его ждали насущные вопросы, требующие неотложного решения.
Поздоровавшись с прорабом и вторым мастером, он переоделся, закурил и вышел на улицу. «Вот и начинается новый день, - жёстко произнёс он про себя, глядя на возвышающийся прямо перед ним на фоне пепельного неба прямоугольник красно-кремового сыра - торец дома - в равномерно расположенных дырах-окнах. - А вместе с ним и новая неделя. Боги! Яду мне! Яду!»
Стройка потихоньку оживала, словно медведь в берлоге заворочалась. К прорабке потянулись бригадиры за инструментом. Он здоровался с ними за руку, обменивался солёными шутками, но за всей внешней бодростью дух его заходился в крике: «Я НЕ ХОЧУ ТАК ЖИТЬ!!»
И тут в этот его персональный ад всех оттенков серого цвета, словно бы проник сияющий лучик солнца: на его телефон пришло sms от Би, sms, которого он и ждал -
«Так писем не ждут,
Так ждут - письма.
Тряпичный лоскут,
Вокруг тесьма
Из клея. Внутри - словцо.
И счастье. - И это - всё». -
и вместе с тем не верил, что оно придёт -
«Так счастья не ждут,
Так ждут - конца:
Солдатский салют
И в грудь - свинца
Три дольки. В глазах - красно.
И только. - И это - всё».
*****
Он познакомился с Би, - как потом стал называть её про себя, - ещё в начале лета, благодаря своему другу детства Pavlin’у. Нет, пожалуй, «познакомился» это сильно сказано. Он просто увидел её благодаря ему: Pavlin пригласил его на концерт-спектакль «Голоса минувшего века», в котором Би играла. И на том концерте, когда она в одной из сцен сбросила с ноги туфельку, та упала прямо перед ним - он сидел, по протекции друга, в первом ряду, - и он автоматически поднял её. Нет, осознание этого случая, как знака, пришло к нему не сразу, а лишь через неделю, когда он вновь явился на тот концерт. Оно пришло к нему в тот момент, когда он мучительно выбирал, кому же из актрис подарить цветы: вот этой, чья красота неделю назад первые 15 минут мешала ему сосредоточиться на песнях? Или вот этой, чей голос, более остальных проникал ему в душу? Или... И вдруг ему словно кто по лбу стукнул: «Глупец! Той, которая сбросит туфельку!» Он в тот первый раз не запомнил точно лица владелицы туфли, так как разволновался, подумав, что, может быть, ему не следовало поднимать упавшую со сцены обувку, и потому, осознав, кому следует вручить цветы, он, с душой, натянутой, как струна, стал ожидать явления своей избранницы. И ей оказалась обладательница голоса, пробиравшего его душу до самого дна. Но дело было не только в её голосе, но в чём-то ещё... Никогда бы он, будь дело лишь в голосе, не помчался бы в антракте в гардероб за ручкой, и не написал бы записку, где испрашивал дозволения проводить её после концерта, и не вложил бы ту записку, сложенную треуголкой, на манер писем времён Великой Отечественной, в свой букет. Что-то виделось ему в ней, что-то чувствовалось помимо её голоса.