Тем не менее, убийство — это убийство. Как бы ни была безразлична цель, но лишить её жизни — совсем не то, что может понравиться нормальному человеку. А нормальным я себя считал на все сто.
Горбун включил лампу и печально рассматривал повреждения. Выдрал из стены три крошечные пули, сложил их на столе. А я вдруг осознал, что у бандитов даже оружия нормального не было. Пули эти всего-то от пневматики. Банальный пугач я принял за огнестрел и за это пристрелил хулигана? Что ж, если этот мир мне не снится, то знакомство с ним я завалил.
— Ты говорил про какого-то Зафара. Это кто? — спросил я. Хотелось заполнить тишину, чтобы не испытать вдруг муки совести.
— Местный хозяин, вот кто! Завтра к нему пойду и скажу, чтоб порядок навёл. А то как мзду брать, так все они горазды, а как от шпаны защитить, так не дождёшься.
— То есть он представитель власти? Или такой же бандит, только сильнее остальных?
— Сам ты бандит! И Колян твой бандит! А Зафар — хозяин. Он ни у кого кучи не отнимает, а в городе порядок держит.
— В каком городе? В том, что горит, как новогодняя ёлка?
— Нет же, Балда. Тут рядом есть. Шатовка называется.
— И что, большой город?
— Ну, такой, да. Бывают и поболе, но этот тоже не деревня какая. Ладно, пойдём спать, а завтра видно будет. Я тебе сейчас из погребка матрасик достану.
Скрипя и матерясь, горбун вытащил из подвала «матрац». Влажная, пропахшая тухлятиной подстилка, он вызвал у меня стойкое отвращения, о чём я не преминул сообщить.
— Холоп ты, а ведёшь себя, как царица какая, — забрюзжал горбун, но всё же отыскал в закромах плотное покрывало. — Продать бы тебя скорей, а то, чуйствую, не дашь мне жить покойно.
Он бухтел ещё какое-то время, уже развалившись на своей кровати, но постепенно речь его превратилась в храп.
Я тоже не долго бодрствовал. Прилёг и только подумал, что спать не хочу, как веки потяжелели, а сознание погрузилось в вязкую беспокойную темноту.
Глава 4
Утро началось с жуткой головной боли и отчётливым пониманием, что я на самом дне. Стоило только открыть глаза, и не осталось больше вопроса, сон ли это. Зато появилось жгучее желание вырваться наверх. Как глоток воздуха это требовалось мне после глубокого нырка.
Кроме того, меня удивила темнота, что до сих пор сгущалась вокруг хижины. Будто сон мой длился совсем недолго, и на улице ещё была глубокая ночь. Я даже вышел на улицу, чтобы понять, не кажется ли мне.
На беззвёздном небе по-прежнему висела Пандора, и точно так же за ней скрывалось светило. Стало вдруг до дрожи страшно оттого, что не увидеть мне больше солнечного света.
Я бросился к горбуну и принялся трясти его за плечо.
— Чаво? Чаво такое? Пожар? Горим? Чаво? — спросонья спрашивал тот, ошалело глядя по сторонам.
— Когда будет утро? — кое-как соорудил я вопрос.
— Ну ты даёшь, Балда. Точно продам тебя, бестолкового. Сейчас уже утро. Разоспался я мальца, это да, но чаво ж так барагозить?
— Да какое ж это утро? Где рассвет? Где солнце? — настаивал я.
— Чаво ты прицепился? Какой-такой рассвет? Какую тебе солнцу надо? Опять, что ль, напился? Когда только успел, не пойму. Вроде тут всё время лежал.
— Ну, днëм-то светло будет?
— Ты что, Балда, темноты боисся? Так шёл бы, керосинку поджёг.
— Ну не может же быть, чтобы всё время было темно?
Я торговался из последних сил, словно ответ горбуна мог изменить природу мира. Я вытягивал из него то, что хотел услышать, но уже понимал, как это наивно.
Горбун в итоге отмахнулся, кое-как поднялся и поковылял на кухню готовить завтрак. Получилось в этот раз сносно. Или мне так показалось на голодный желудок, но съел я всё, что было на тарелке, и даже понять не успел, что это такое.
После завтрака горбун долго собирался. Бегал с баулом сначала по дому, бросая в сумку то окисленную бронзовую пепельницу, то вспухшую книгу или початую катушку изоленты. Потом переместился во двор и принялся наполнять таким же разнообразным мусором второй баул.
— Всё, Балда, бери вещички. Пойдём в город торговать. Может, и тебя продам, ежели цену сбивать не станут.
Мы отправились по тропинке между мусорными кучами. Я с удивлением озирался по сторонам и разглядывал копающихся в помоях людей. Скрывшись во мраке, они сливались воедино с отбросами и напоминали кишащую червями тухлятину. Быть может, в том и была их суть? Ещё живые, они превратились в мусор и отходы, в опарышей, покрывающих гниющую клоаку?
Я не питал к ним ни малейшей жалости. Всегда полагал, что человек кузнец своего счастья и получает ровно то, что заслужил. Но вид их всё же меня удручал. Будто одна из тех документалок про африканские трущобы вдруг ожила. Будь я повпечатлительнее, прослезился бы не только от едкого зловония.