— Те бандиты называли тебя Черепахой, — спросил я, когда надоело глазеть на мусор, а город всё никак не появлялся. — Это твоя кличка? Или они тебя так обзывали?
— Сам ты… обзывали. Звать меня Черепахой, — обиделся горбун.
— Странное имя.
— И ничаво не странное. Очень даже красивое имя. Знаешь, чаво значит?
— Удиви меня.
— Живой и резвый.
— Тебя обманули.
— Продам! Чесслово продам. Замучил ты уже меня, сил нет…
— А Колян — это кто? Ты о нём говорил, — прервал я его поток негодования.
— Да такая же шпана, как и энти трое. Ну, мож быть малёк по-круче.
— То есть он как Зафар?
— Слушай, Зафар честный человек, а Колян — чушка. Его б убить бы, так все б рады были. Вот только кто ж до этой гадины доберётся?
— Чем же он тебе так насолил?
— Мне-е? — протянул возмущённо горбун. — Да он всем жить спокойно не даёт! Только и делает, что гадит. Гадит и гадит, гадит и гадит. Вот дня не проходит, как он бы где подлянку не устроил…
Он разбубнился и не замолкал до самого города. Вернее, до тех трущоб, что горбун назвал городом, хотя общего было не больше, чем у фаст-фуда и здоровой еды. Грязные хижины из разноцветных металлических листов теснились друг к другу, разве что не вплотную. А между ними вились кривые узкие улочки, залитые жёлтым неровным светом факелов и часто расставленных бочек с горящим хламом. Улочки вели к рынку, где и ютились, как мне показалось, все местные жители. Торговали, ругались, дрались и пели, приобнявшись, что-то бессвязное. Одним словом, жизнь кипела, но в это варево явно попало что-то протухшее, потому как запашок стоял знатный.
Во всём этом торжестве грязи выделялся один единственный дом. Он стоял у самого рынка, возвышаясь над городом тёмным массивным силуэтом, и, в отличие от остальных, не напоминал лоскутное одеяло, не зиял щелями и не выглядел так, будто может развалиться от малейшего прикосновения. Был у него даже балкон с кованой оградой на втором этаже, но столь хрупкий на вид, что вряд ли кто-нибудь решился бы на него выйти.
Горбун занял свободный лоток и спешно расставлял товар. Попытался заставить меня заниматься тем же, но стоило мне уронить какую-то безделушку, как он пробухтел: «Дай сюда, безрукий, я сам всё сделаю» и отогнал меня от лотка.
Освободившись, я долго разглядывал особняк и гадал, что за идиот должен жить в таком убожестве. Настолько несуразном и отторгающем, что все окружающие его хижины выглядели куда более симпатичными.
— А здеся живёт сам Зафар, — кивнул на особняк горбун, когда заметил мой интерес. — Ты, наверное, таких хором шикарных в жизни не видал?
— Таких точно не видал, — согласился я.
Но удивлял меня не только странный вид особняка. Перед его входом стояли два крепких парня в чёрных кожаных куртках и с такими злобными рожами, что не сыщешь и в тюрьме особо строго режима. Красные глаза, зависшие над острыми скулами, и увесистые челюсти им явно показались недостаточно грозными и на лбы свои они привесили по паре рогов. Уж не знаю, на клею ли или на обруче каком они держались, но смотрелось очень натурально.
Смотрел я на этих чертей и думал. Чтобы как-то утвердить своё положение в этом мире и как можно скорее достичь того положения, которое меня хоть отдалённо устроит, не было у меня времени на всякие глупости. Чем дольше я болтаюсь на дне, тем сложнее будет выбираться. Сейчас, кроме горбуна, никто обо мне не знал и никогда не слышал. Я чистый лист. Но уже завтра пойдут первые слухи, будто появился какой-то залётный, и кто знает, что придёт людям в голову. Горбун вон уже нафантазировал, что я его холоп, и он меня продаст. Вот только рабом мне побывать и не хватало.
Для такого пути нужен какой-то план, и его хорошо бы придерживаться. Но времени проработать такой план не было. Придëтся импровизировать, а в этом деле самое тяжёлое — начать. Дальше пойдёт само, только держись крепче, а вот начать, подковырнуть первый раз сложно. Как наклейку отдирать.
— Гля, чаво делается, — горбун оторвал меня от размышлений болезненным толчком в спину.
Я повернулся и, вскинув брови, узрел омерзительную сцену. Два мужика обступили девушку и самым наглым образом дали волю своим рукам. Один залез под юбку, другой мял грудь, стянув топик. Девушка плакала, вырывалась, просила их остановиться и молила прохожих о помощи. Но все либо внимания не обращали, либо наоборот, глазели с таким интересом, будто порнуху смотрели. Одним из таких был и горбун. Закусив кончик языка, он не мог глаз оторвать от происходящего.