Выбрать главу

— Я отыскал Ковалева. Он отказался явиться.

— Как отказался?

— Грубо, — ответил Соловьяшкин лаконично.

— Ты передал ему?

— Да. Я сказал, что вы велите ему явиться.

— Дурень! Не велю, а приглашаю. Это не Петербург, здесь даже бурундуки с гонором.

— Ковалевы из переселенцев, — напомнил Соловьяшкин. — Прибыли в прошлом году.

— Для таких людей и одной недели хватает, чтобы надышаться воздухом вольности. Князь стиснул кулаки, пережидая приступ гнева. Ладно, это не он, это в нем говорит голос крови, поколения предков, среди которых почти все владели землями и крестьянами.

— Что он делает?

— Седлал коня. Еще один конь стоял навьюченный. Два мешка по бокам, третий поперек седла. Князь быстро выглянул в окно.

— Сходи еще раз, спроси, куда едет. Чтобы в случае необходимости его можно было отыскать. Не находя себе места, князь вышел, запер кабинет. Горячее полуденное солнце добавило жару. Он пошел по улице, стараясь держаться в тени. Громкие голоса заставили его поднять голову. Он вздрогнул. Оказывается, ноги сами принесли его к постоялому двору. Из ворот выезжал верхом рослый парень. На его плечах был кожушок из медвежьей шкуры мехом наверх. Лицо парня было нахмуренным, глаза метали молнии. Он не заметил князя, который сразу отступил в тень ветвистого клена. Рядом шел, держась за стремя, Соловьяшкин, говорил убеждающе:

— Князь изволит знать, куда ты и с какой целью направляешься? И не перечь, то князь, а ты кто?

— Я Ковалев, — отрезал парень. Он сидел гордо, прямо, плечи его были широки, а взгляд смелым. — Куда и зачем я еду – мое личное дело. И Ковалев ногой отшвырнул руку Соловьяшкина. Конь пошел вперед крупной рысью. Второй конь, привязанный долгим поводом к первому, послушно бежал следом. Князь проводил всадника долгим взглядом. Заигрываешь с каждым простолюдином, все время твердишь себе, что ты такой же, не лучше, а у этого удальца нет чувства вины за предков, держится как дворянин. Куда там дворянину — как владетельный князь, горд, неуступчив. Данила держал коней на рыси, пока не увидел впереди каменный дом. Поколебавшись, он остановился, спрыгнул, привязал коней к фонарному столбу. Двери распахнулись, едва ударил кулаком. За сонным лицом привратника виднелось удивленное лицо Всеволода:

— Данила! Как хорошо, что все обошлось. Наш отец горяч, но человек добрый. Он проводил Данилу в большую комнату. Данила подождал, Всеволод исчез, и вскоре сверху по деревянной лестнице застучали дробно крохотные каблучки. Наталья сбежала, ее глаза были обрадованные, большие и веселые:

— Данила! Папа поговорил с вами? Как хорошо, что все так… Она остановилась перед ним, словно запнулась. Ее глаза обшаривали его хмурое лицо. Ее рука застыла в воздухе на полпути, будто удержала себя от того, чтобы броситься ему на шею. На щеках появился слабый румянец. Он бережно взял ее тонкие пальчики в свою ладонь, ответил тяжело:

— Я не виделся с твоим отцом, Наталья. Он приказал через своего лакея явиться к нему, но видимо, я не дорос до вас. Сейчас я уезжаю надолго. У меня появились дела в окрестностях. Я не мог уехать, не увидев тебя, не попрощавшись. Он наклонился, бережно коснулся губами ее бледной руки. Видел, как это делают благородные, посмеивался, но сейчас губы обожгло слабой болью. Под тонкой нежной кожей пульсировала голубая жилка. Данила едва оторвал от нее губы. В его глазах было страдание. Наталья сказала тихим, как утренний ветерок, голосом:

— Вы не должны уезжать сейчас. Папа обещал разобраться, все выяснить. Он

добрый и справедливый. Он уже сделал шаг вам навстречу.

— Я этого не заметил.

— Данила, это мой отец, – напомнила она. В ее больших серых глазах блестели слезы, но в голосе появились предостерегающие нотки. — Я его очень люблю. Если вы сейчас уедете и не встретите его на полпути… Данила отступил на шаг. Ее белое худощавое лицо с гордо приподнятыми скулами было напряженным. Он быстро пошел к дверям. Взявшись за ручку, повернулся, и они впервые увидели, что его голос может быть острым как бритва:

— Я за свою жизнь не сделал ничего позорного. Но я не стану сидеть у вашего порога, как трусливый пес, ожидая, когда же ваш отец изволит небрежнень– ко окинуть меня взглядом и решить, гожусь ли я для его дочери? Никому, кроме Господа Бога, и даже ему… Он шагнул через порог, очень вежливо закрыл за собой дверь. Его трясло от бешенства, губы прыгали, он торопливо сбежал вниз к коню. Хорошо, что не сорвался в их присутствии. Брат и сестра стояли неподвижно. За окном раздался стук копыт двух коней, он вскоре утих в северном конце города. Всеволод, тяжело вздохнув, проговорил: