— Ладно, потом вмажем... — Доктор взглянул на Толика. — Сколько ты весишь?
Толик робко произнёс. Лев Дмитрич что-то прикинул, сказал обыденно:
— Штаны спусти... — И вытащил из стеклянного шкафа шприц и ампулу.
Почему? Почему я не остановил ни Толика, ни доктора-прохиндея?! Тысячи раз я задавал себе этот вопрос: ведь драма вершилась на моих глазах, и не с кем-нибудь — с моим сыном! В какой-то момент мне показалось, что Толик сейчас рванёт из кабинета, но этого не произошло. Укол был сделан. А дальше случилось непредвиденное: до остановки с Толиком мы не дотянули. Где-то на полпути Толик вцепился в мой локоть.
— Пап, — прошептал он. — Мне плохо. Всё, не могу больше...
Он побледнел, закачался, у него подкосились колени, он сильнее вцепился в мою руку, но потом отпустил руку и повалился на обочину, в весеннюю грязь.
Ещё через минуту его стало тошнить, он стал сучить ногами, извиваться на земле, как в агонии, бессознательно хватать меня за ноги.
Я вытащил телефон, позвонил Льву Дмитричу:
— Лев Дмитрич, он упал, его рвёт, он умрёт сейчас. Чего делать?!
— Делай, как я сказал! Вызывай «скорую»!
Собрав волю, я позвонил в «скорую» и, стараясь не орать, вызвал «неотложку». Не знаю, сколько минут продолжалось это преступление против своего собственного сына, но в эти минуты пролетела вся моя жизнь. Она прочиталась как бы мной не на первом плане, а на втором. На первом — предо мной лежал Толик, в блевотине, в корчах, в грязи, бледный, казалось, за минуту до предсмертного вздоха. А жизнь моя опять представилась пустой, глупой и преступной. Даже гадюка-мысль посетила меня: «Если сейчас Толик умрёт на твоих глазах, тебя ещё и посадят за соучастие!»
Я снова позвонил в «скорую». Теперь я уже кричал. И тут наконец прибежал Лев Дмитрич. В халате, растрёпанный, дышит, как паровоз.
— Ух ты! — воскликнул он. — Неужели доза велика? Но он же сказал, что семьдесят килограммов весит... Валя, придерживай его на боку, чтобы блевотиной не захлебнулся.
Парня моего спасли. Дальнейшее шло как по нотам. Туфта Льва Дмитрича прошла. Диагноз Толику поставили «сотрясение мозга», и три недели он валялся на больничной койке. Набор в армию прошёл, а Толик поступил, не без моего участия, в институт. Но с той поры я стал седеть. Сперва виски, потом чёлка, хотя в близкой родне седых не было, стало быть, не наследственное.
Меня ждала Полина, я знал, что она ждёт, злится и ждёт, да и на телефоне уже трижды отпечатался её номер. Я опаздывал, но какая-то неодолимая сила повернула мою машину в сторону психбольницы. Скоро я подъехал к неприметному, трёхэтажному зданию за кущами старых тополей, незабвенному «Психоневрологическому диспансеру № 2». Мне нужно было сюда, именно сию минуту — сюда.
На входе остановил знакомый охранник.
— Мне повидать Льва Дмитрича, — сказал я.
— Пусть он закажет для вас пропуск.
— Раньше меня без пропуска пускали. Вы же меня знаете! Я здесь не впервой.
— Знаю. Но теперь без пропуска не пущу. Указание есть. После присоединения Крыма террористов боятся, провокаций. Правила ужесточили.
Чуть позже, идя по коридору к кабинету Льва Дмитрича, я повторял слово «террористы, террористы»... Откуда они берутся? Шкуры своей не жалко? Взрывали бы тогда только президентов... Чего над простыми людьми изуверствовать. Террористы хреновы! Прежние революционеры, народовольцы за царём только охотились, за премьер-министром...
Лев Дмитрич встретил меня оживлённо. Непоседливый, круглый, он пустился по кабинету расхаживать — словно подпрыгивал мяч — и сразу пустился в разговоры о присоединении Крыма, о Донбассе, то потирая от ликования руки, то от какого-то неудовольствия их почёсывая. При этом он будто бы забыл про лохматого пациента-шизофреника в синей пижаме с чёрным воротом, который сидел у него в кабинете на кушетке.
— Потом зайдёшь. Тебе торопиться некуда! Давай, давай уходи, — приказал Лев Дмитрич больному.
Пациент подозрительно посмотрел на доктора, сказал, указывая пальцем:
— У тебя волос на губе. Убери, он тебе врать мешает. — И он захохотал.
Лев Дмитрич машинально потянулся к губам, потом тихо выругался, вскричал:
— Пошёл вон!
Пациент с радостным визгом скрылся за дверью, но через несколько секунд заглянул в кабинет.
— А у тебя соринка в глазу, — обратился он ко мне.
— Сгинь! — взвыл Лев Дмитрич. Потом почесал руки, извинительно произнёс: — Он всем так говорит. Контингент, Валя, сам понимаешь... Выпить хочешь? — живо предложил доктор и потёр ладони.
— Хочу, но не могу. За рулём. Я, Лёва, иногда нарочно за руль сажусь, чтобы соблазна не было... А если честно, выпить хочется часто, почти каждый день. Сдерживаю себя. И не похмеляюсь. Даже с бодуна.