— Иван Семенович, есть ли у вас любимая оперная партия?
— Любимой партии нет. Зависит от внутреннего состояния каждый раз. Мне всегда были по душе оперные партии эпического плана.
— Вы были знакомы с Собиновым?
— Знакомы — не то слово. О Леониде Витальевиче я сохранил одно из ярких впечатлений своей жизни. Если вы спросите, какое самое главное качество в характере этого человека, я отвечу: доброта. И вообще человеческие качества Собинова были великолепны.
— Я как-то слышал, что вы вместе с Собиновым участвовали в одном спектакле, это правда?
— Да. Это был спектакль, посвященный юбилею Леонида Витальевича. Он выбрал оперу Чайковского “Евгений Онегин”. Пел своего любимого Ленского, а я в сцене на балу у Лариных исполнял роль француза Трике. Вот Собинов и Богданович. Оба певцы Большого театра. Оба тенора. Но Л. Собинов был, повторяю, исключительно доброжелательным, стремящимся поддержать. На своем юбилее он вывел меня вперед, как бы благословляя, подчеркнуто желая добра в искусстве. Другого названного певца трудно представить в такой роли.
— Готовясь к встрече с вами, я прочитал и о вашей напряженной творческой деятельности в дни войны. Какое самое сильное, яркое впечатление осталось у вас от этих дней?
— Сплоченность... Война — какая это была проверка силы человеческого духа! Мне кажется, что она еще так недалеко — память цепко хранит ее. А самое яркое впечатление — радостное чувство Победы. Парад Победы я смотрел с трибун Красной площади. Когда советские солдаты стали швырять фашистские знамена к подножию Мавзолея, я почувствовал, как увлажняются мои глаза. Какой жертвы она потребовала, каких и скольких людей мы потеряли! Было радостно видеть ликование людей. В тот же день мы с Москвиным стояли на балконе гостиницы “Националы”, где я в то время жил, и бросали вниз цветы. Когда началась война, Москвин был директором МХАТа, который находился на гастролях в Минске. И первые немецкие бомбы приняла на себя и труппа этого театра. Москвин в этой тяжелой обстановке сумел разместить часть труппы на грузовиках, а сам с остальными отправился в Москву пешком. Это был великий человек. Потом мы с ним встречались в Саратове, вместе выступали в госпиталях и на фронте...
— Иван Семенович, когда мы будем читать ваши мемуары?
— Увы, никаких мемуаров я не пишу. Наверное, тут причины двоякого свойства. Например, то, что принято писать в мемуарах — быт, частная жизнь,— мне кажется не интересным. Писать же о сугубо творческих вопросах — это получится очень уж специфично...
— Тогда, простите, несколько вопросов именно по творческим проблемам. Жанру оперы примерно четыреста лет. В чем, по-вашему, секрет оперного искусства?
— Опера — чрезвычайно условный жанр. В этом его величие и хрупкость одновременно. В музыке, в пении — особенно в пении — опера выражает то, что не может не волновать человека, она способна передать весь сложный мир его душевных переживаний. Природа оперного и драматического театров совершенно различна. К сожалению, иногда чересчур усердные постановщики забывают об этом, и тогда оперный спектакль может потерпеть крах.
— Значит ли это, что оперному певцу не обязательны навыки драматического актера?
— Отнюдь нет. Но драматургия оперного спектакля, как и самого артиста, идет только от музыки. Об этом, помнится, я писал в одной газете чуть ли не четверть века тому назад, и в этом меня убеждает весь мой опыт, убеждает в справедливости истины: опере — оперное!
— Наверное, именно в этом непреходящая ценность классики?
— Безусловно. Оперная классика дорога нам и сегодня. И правнуки наши будут ценить ее. Потому что в ней музыкальными средствами затрагиваются вечные проблемы человеческого бытия.
— И все-таки мне бы хотелось задать вам вопрос личного порядка. Есть ли у вас мечта, которая осталась неосуществленной?
— Ну что ж, отвечу. Человек не может жить без мечтаний. И у меня они есть... Одно скажу — если при встрече вы видите грустные глаза, то это печаль бывает в том числе и оттого, что человек не все отдал, на что определила его судьба.
— Каждый год в начале июня в селе Михайловском проходит непременный участник этих торжеств. Почему?
— В истории нашей страны много событий, имен, которые отмечают благодарные потомки. Но Пушкин своей прозрачностью и непоколебимой глубиной объединяет всех тех, кто любит прекрасное и неповторимое в искусстве. В Михайловском всегда многолюдие — до пятидесяти тысяч доходит. И среди масс этих “паломников” есть люди, испытывающие блаженство от совершенства поэзии. Для такого скопления людской массы необходимо театральное действо, нужно придумать спектакль под открытым небом, нужны отрывки из пушкинского репертуара. Когда после выступления в соборе, у которого похоронен Пушкин, на Поляне мы выходим в полонезе из “Онегина”, то какое оживление происходит среда людей, семьями расположившихся прямо на траве, мы проходам мимо них, и они с удовольствием уступают нам дорогу. Звучат колокола из “Сусанина”, хор поет знаменитое “Славься…”, потом музыка Чайковского... Но есть и такие, кто ищет тишины, чтобы услышать шелест лип, возле которых беседовали Пушкин и Анна Керн. Быть может, для этих людей наиболее ценно после шумного праздника в тиши, при свечах прочесть и прослушать заветные стихи, арфу, “Я помню чудное мгновенье” — а ведь это все в наших возможностях. Нельзя праздник превращать в раз и навсегда заведенную норму. Его организация — это тоже творчество. Это надо любить и сознавать его н е о б х о д и м ы м. У нас ведь есть все для того, чтобы быть неповторимыми, имея в виду участников Пушкинского праздника, поэтов, писателей, творческие коллективы.
— Как вы относитесь к поклонникам искусства того или иного артиста? Признаюсь, я это спрашиваю еще и потому, что сам считаю себя многолетним поклонником вашего искусства…
— Я знаю, что в каждом городе, в каждом зрительном зале есть истинные поклонники — не мои, а искусства, — для которых стоит и работать, и жить. Я очень высоко ценю доброжелательность. Но иногда происходят странные вещи — боюсь бесед и писем о своем творчестве. Каждый говорит о том, что ему кажется самым важным, порой это “самое” не совпадает с моим пониманием, и тогда потом, во время исполнения, меня вдруг сковывает это чужое понимание, мешает, отвлекает от собственного видения. Все это очень сложно. И все же еще раз спасибо тем, кто любит искусство, кто сердцем верен ему.
— Если бы у вас спросили, каков ваш жизненный девиз?..
— Гете сказал: “Смысл жизни — желать, а не обладать”...
1980
Интервью корреспондента газеты “Труд” Л. Акоповой
— Иван Семенович, несколько месяцев назад справляла свое десятилетие московская народная певческая школа. Это была некоторым образом памятная дата и для вас — ведь все эти годы вы помогаете любителям...
— Да, это большое событие. Именно так ощущали юбилей я и мои коллеги по школе, среди них композитор Анатолий Григорьевич Новиков, певицы Мария Петровна Максакова, Лариса Ивановна Алемасова. Шутка ли: сотни людей в свободное от работы время получают музыкальное образование. А ведь немало наших выпускников стало к тому же профессиональными певцами.
— Пожалуйста, немного подробнее о ваших обязанностях консультанта в певческой школе.