— Утром отправлю фотографии в областную газету, констатирую факт. Завтра поглядим на рава Гохлера. Посмотрим, посмеет ли кто-нибудь разрушить сад.
После краткой передышки Йонатан вновь принялся копать ямы. Мика с отеческой заботой помещал в каждую яму тоненький кипарис, а Йонатан закапывал. Мика поливал водой из канистры, а Йонатан, обливаясь ручьями пота, снова уплотнял землю, вспоминая, как вместе с Микой закапывал могилу Идо на Масличной горе.
Он вдруг заметил луч света и предупредил Мику:
— Осторожно. Кто-то нас засек.
Они испуганно улеглись на землю. Подъехал сторож, остановил машину и посветил прожектором в их сторону. Им казалось, что луч задевает их, что человек вот-вот выйдет из джипа, и все поселение прибежит посмотреть на взломщиков, застреленных насмерть храбрым сторожем. Но сторож был сонный, он ограничился беглым лучом света и уехал. Они медленно поднялись, и Мика выпалил:
— Идо нам помогает сверху, наверняка он покатывается со смеху над этим тупицей сторожем.
Они уже воображали, что почти закончили работу, осталось лишь повесить знак, сфотографировать его и двигать обратно.
Мика неторопливо направился к машине, осторожно, словно вынося новорожденного на мороз из больницы, достал вывеску, и в это самое мгновение позвонила Алиса и заорала на Йонатана, заливаясь слезами:
— Поверить не могу, что ты уехал! У меня отошли воды, приезжай быстрее! Я в такси в Эйн-Карем.
Йонатан позвал Мику:
— Едем назад! Алиса рожает! Она уже по пути в больницу!
Мика ответил:
— Невероятно.
Йонатан напрягся и с истерическим напором сказал:
— Да, и не забудь, что ты мне дал слово, иначе я бы не поехал.
— Конечно, едем. Конечно. Никаких проблем, только вывеску приделаем. — ответил Мика.
Но Йонатан перебил его:
— Ничего подобного, ты обещал, что мы вернемся, и мы возвращаемся сейчас же. Никаких вывесок.
Мика возразил:
— Это займет одну секунду.
Но Йонатан повторил:
— Нет. Ты обещал.
Мика выругался, но уступил:
— Ладно, главное, что мы начали возводить в его честь площадку. Знаешь что? По-моему, мы свое сделали, и кто вообще такие этот рав Гохлер и все это придурочное поселение.
На воротах никого не было, и Мика сунул руку в карман, куда, как ему представлялось, он положил ключ, но карман был пуст.
— Черт, ключа нет! — воскликнул Мика. Йонатану казалось, что он вот-вот лопнет, а Мика произнес: — Наверное, он выпал, когда мы растянулись на земле, я вернусь туда и найду его.
Они вернулись в сад и пустились на поиски ключа, подсвечивая себе фонарем, но не отыскали его, и Мика, несмотря на протесты Йонатана, прислонил к большому дереву посреди сада вывеску и вспомнил, что вернул ключ на свое место. Они поехали назад к воротам, на этот раз там оказался сторож, который посветил на них своим фонарем и неожиданно знакомым голосом спросил:
— Вы же Лехави?
И Мика закричал в изумленное лицо Ариэли-старшего:
— Ариэли, умоляю, открывай скорей, мы едем в больницу!
12
В канун Пурима в Беэроте устраивали три отдельных празднования. Одно, мужское, — в банкетном зале при синагоге, второе, женское, — в библиотеке, а третье, смешанное, — в отремонтированном клубе. Последний праздник сами участники подчеркнуто именовали «семейным» и оскорблялись, когда другие пренебрежительно называли его «смешанный». Разумеется, там не происходило, упаси Господь, смешанных танцев, как было принято в прошлом поколении движения «Бней Акива»[164], а всего лишь разыгрывалось какое-нибудь небольшое развлекательное представление.
Эммануэль не был уверен, пристало ли ему идти на мужское празднование. Тридцатидневный траур по Идо уже истек, но сердце запрещало ему веселиться.