Выбрать главу

Как нельзя более точно отражали они его теперешнее состояние, когда ожившие воспоминания превращались в мучительную “жизнь еще раз” и горечь утраты.

И тут он понял, что переоценил свои силы, задуманного ему не поднять, и готов был опустить руки, хоть это не в характере его.

Тогда и пришел на помощь младший сын Никита, чтоб помочь отцу завершить непосильный труд.

И оказался не только отменным инженером, но и другом-редактором от рожденья, каких отец и не встречал. Он в каждой строчке принимал участие, отцовские нелегкие переживания пропускал через себя. Порою ставил перед ним столь трудную задачу, что тот взмолился было. Но сын его обескуражил:

— Для тебя невозможного на свете нет!

Так верил он в отца, а тот поверил в сына. И сын связал его реалистичностью повествования, чего фантаст в прежних произведениях не знал. И строгой документальностью, как неусыпный контролер.

Порой отец сопротивлялся:

— Это же роман, не летопись, пойми! И я совсем не Пимен!

Но сын и соглашался, но чаще гнул свое.

Век бы долгий, жизнь бурной. Роман вылился в двухтомник по 30 авторских листов. Первый том приняли и в Роскомпечати и в издательстве Современник, и он пошел там в производство.

Чтоб завершить второй том, Званцев отправился к себе на писательскую дачу в Переделкино, где написал не один роман и где из-за болезни жены не был шесть лет.

На летние месяцы жена Никиты Марина взяла его там под опеку, оформив отпуск. Она работала инженером в институте электромеханики имени Иосифьяна, созданном Иосифьяном и Званцевым с ним совместно в дни войны.

И вот он снова, как и прежде, сидел в кресле у своего кабинетика, построенного ему меж деревьев, поодаль от дачи, и наслаждался воздухом и ароматом жасмина. Он сам посадил этот куст лет двадцать назад.

Над дачей в синем небе виднелась растущая за пределом дачи береза. Она покачивала верхушкой на ветру.

И в кабинете на установленном Никитой взамен пишущей машинки компьютере записал не очередные страницы романа, а сонет:

БЕРЁЗА
Верхушкой кланялась берёза, Лениво наклонялась вбок. И словно погрузилась в грёзы, Что навевал ей ветерок.
Над нею — в глубине небесной, Синеет чистая эмаль, А в бездне жуткой, неизвестной “Кто выше?”— спорят Высь и Даль?
Ужели даже там не могут Не затевать боярский спор? Природа пусть им скажет строго, Чтоб вымели земной свой сор.
Иль Сущность Бытия, везде — В  противоборстве и вражде?

С утра он работал за компьютером, заново проходя всю последнюю часть, выполняя соавторские всегда точные и важные пожелания сына, и без конца исправляя и правя рукопись, словно не проза это, а стихи, требующие “тысячи тонн словесной руды”. И стихи, конечно, тоже сами собой ложились там, естественным выражением замысла, украшая и дополняя прозу. Окончательно обработанную форму придаст Никита на своем компьютере.

Но каждая глава отдавалась у отца потрясением, сердечной болью, горем и напряжением ума, когда провалы памяти восполнялись воображением.

И вот утром, сев на воздухе в любимое кресло и потрепав по шее подбежавших собак, Званцев прочел “своей наперснице”, березе, новый, кровью сердца написанный сонет:

ТЕРЗАНИЯ Решил он честно рассказать Про волны яростные века, Что видели его глаза, Глаза простого человека.
Прожить чтобы былое вновь Людей он вызвал из могилы, Для осуждения нет слов! Ведь сам-то жив! Откуда силы?
Чтоб повторился жизни круг, Не прибегал он к силам ада Средь неживых, друзей, подруг Страданье — адская награда…
Они все здесь. Ему близки. А сердце рвётся на куски…

Никита возвращался с работы к вечеру, и тогда начиналась общая работа. Прочтя сонет, он похвалил его, но сказал:

— А не пора ли, папа, завершить роман не с ушедшими людьми, а с живыми? Твои близкие, ведь, будут приезжать сюда. Пусть они и отразятся на последних страницах романа.

Это был мудрый совет, перенесший Званцева из прошлого в сегодняшний день.

По утрам он привычно садился в кресло, продумать предстоящие странницы. Тотчас подходили три пса. Приветственно тыкались в него мордами, и ложились перед ним на асфальтовой дорожке от прозрачных ворот, из штакетника, к даче.