5
В ту ночь мне приснилась мраморная голова Ибриошвили. Сразу за ним сверкали звезды и кометы тащили по черному небу свои реактивные сопли.
— Я отравился, — сказал я.
— А граната намного функциональнее солнца.
Я посмотрел на родинку Ибриошвили, она была то ли в форме Сталина, то ли в форме ядерного взрыва.
— Я отравился.
— А Покрышкин повесился на мертвой петле.
Мне стало страшно.
— Я отравился, послушайте!
— А Гагарина переехал танк.
***
Утром я действительно написал объяснительную и долго сидел за столом, обдумывая завтрашний день. А потом мне сообщили, что работы в корпусе «Д» приостановлены на неопределенный срок. Идет разбирательство.
Тревожные каникулы длились полтора месяца. Я бы не назвал это время печальным или унылым, скорее пустым. Каким-то даже бессмысленным, словно один день просто растянули на много недель. Я успел собрать модель самолета И-16, дважды сходить на дискотеку и отравиться шпротами. На сей раз по-настоящему.
Вновь «Заря» взошла в моей жизни внезапно и бескомпромиссно. Я возвращался домой с буханкой хлеба под мышкой и, в общем-то, не ждал никаких проблем. Мороз неприятно жег кожу, и мне хотелось поскорее попасть в тепло. Однако попал я просто.
Перед самым моим подъездом стоял Внучок. На нем была черная куртка, меховая шапка и угрюмое безразличие ко всему вокруг. Сперва я хотел поздороваться, но тут же вспомнил про выговор Шпагина и загадочные «большие проблемы». А Внучок был большим, тут спору нет.
— Стоять! — крикнул он мне в спину. — Не узнал?
Я повернулся, натягивая постную улыбку.
— О! Здрасте.
— Ага, — он кивнул на синий «Запорожец» у дороги, — поехали.
У меня мелькнула мысль сразу побежать, но я ее переборол.
— Куда?
— Вызвали. Сказали тебя забрать.
— Куда? Меня никуда не вызывали. Меня вот вызвали… меня хлеб вызвали купить. Ждут.
— Подождут. Давай садись.
Внучок подошел ближе, и я подумал, что не может все быть настолько глупо. Под окнами моей же квартиры, среди бела дня грузят в машину. Идиотизм.
Потом я, правда, вспомнил, что такой идиотизм крепко впечатан в список тревог русского человека на каком-то сталинско-подсознательном уровне. Черный Воронок вполне может быть и Синим, надо только приложить чуточку партийной смекалки.
— Вы не имеете права! — сказал я, пятясь к подъезду. — Я никуда с вами не поеду! Я вообще… Я отравился.
Внучок нахмурил брови, и мне показалось, что сейчас он просто подбежит, ударит меня, а потом закинет в багажник. Где-то вдалеке прозвучит голос Шпагина: «Ну, я же предупреждал, да? Да?» — и все закончится поучительно.
Внучок пожал плечами.
— Ну, не хочешь ехать — не едь. Так и скажу Поганкину, что ты отравился.
Я моргнул.
— Поганкину?
— Ну. Мне по пути, попросили тебя захватить. Они в «Экспедиции» собираются, какой-то банкет.
— А чего мне не позвонили?
— Может, и звонили. Ты же сам сказал, что за хлебом выходил.
В «Запорожце» пахло старым ковром и бензином. Нервничать я перестал, когда дорога к ресторану «Экспедиция» стала совсем узнаваемой.
Мы вышли.
Я подумал, что во всем этом есть что-то празднично-новогоднее. Снег весело скрипел под ногами, загорались вечерние фонари — их свет дробился в стеклянных витринах. На перекрестках малиново-изумрудно-медовым огнем полыхали светофоры. Мне почему-то стало так приятно дышать морозом.
Внутри действительно намечался какой-то праздник. Я застал Митрича с «Советским шампанским» в руках, пробка выстрелила в потолок. Какая-то полная женщина со свекольными щеками (жена Митрича, как я узнал позже) закричала: «Ура-а-а!»
— Сеня, а ты зачем хлеб притащил? — спросил Митрич.
Я посмотрел на «кирпичик» в руках.
— Из уважения.
— К нам?
— К Госплану.
А потом все растворилось в шумном веселье. Я помню, как поднимали бокалы за «Зарю», как поздравляли Поганкина с повышением и как выходили перекурить в черный мороз.
Поганкин бормотал:
— Все теперь. Теперь все наладится. Я теперь… теперь-то наладится.
Я ничего не говорил, только слушал, и на душе у меня был сплошной рафинад.
— Сенечка, пойдемте танцевать!
Тамара Петровна, наверное, была видной женщиной с рыжими кудрями, как у Гурченко, но еще она была почти ровесницей моей мамы. Поэтому танцевал я, скажем так, без особой инициативы.