Нет! Свет и добро — погибнуть не могут. А смерть?..
Её ведь нет. Её, прежде страшную и неотвратимую, победил наш Господь. Тот, Который Своею волею родился на грешной, но не оставленной Им земле. Тот, Который в эти святочные дни лежит в вифлеемских яслях. Тот, к Которому в день Его Рождества полетела, оставив на земле светлую память, душа раба Божьего Бориса.
Нет человека, который жил бы и не согрешил. Но нет и предела Господней милости.
Вы были со мной долгие годы, Борис Тимофеевич: Ваш голос, Ваше мужество, Ваша сила духа.
Я — с Вами, Борис Тимофеевич: молитва к Богу о Вашей душе отныне всегда во мне.
Мне грустно и легко. Печаль моя светла…
Дорога к храму
У одного из современных православных бардов есть замечательные строки: «Лишь дорога, ведущая к храму, переходит в тропинку на небо». Эти строки подводят черту под вечным спором людей церковных и тех, кто, как щитом, прикрывает духовную лень словами «у меня Бог в душе». Долгое время и я жила тем же. Родители мои, будучи учителями, не могли регулярно и беспрепятственно ходить в храм. Но всё же бабушка — мамина мама — умудрялась в годы тотальной советской слежки ходить в него (пусть изредка) тайно, а, будучи на пенсии, и меня порой брала с собой — «послушать хор»; обе мои бабушки, опять же тайно, крестили и детей, и внуков, а прощальным паролем нашим и в письмах, и въяве было слово «три»: оно подразумевало три буквы: Х. Т. Б. — «храни тебя Бог». Мы с сестрой выросли под сенью этого светлого и дорогого слова. И в каждой поездке-путешествии по городам, которые устраивала нам мама, мы обязательно шли в храм. Пусть пока ещё не молиться, а только «слушать хор», но запомнились на всю жизнь — и резной терем Николо-Хамовнического храма, и древние кружева патриаршей церкви в Переделкино, и светлый шпиль Никольского собора возле Мариинского театра в Петербурге, и грозная мощь Александро-Невской лавры, и целый город церквей в Сергиевом Посаде, и высоко на горе — лёгкий, как южный кипарис, храм в Сочи (туда мы попали под праздник Илии-пророка, и до сих пор в моей памяти звучит необычный в музыкальном плане распев акафиста: «Радуйся, Илие, великий пророче, втораго пришествия Христова славный предтеча!»).
Внутренняя религиозность нашей семьи дарила детям не только любовь к прекрасному (церковной архитектуре и пению), но и воспитывала христианские нормы жизни. Я помню, как бабушка обмолвилась однажды, что лишившись мужа в 1936-м году, она «поцеловалась с мужчиной» единожды в жизни — то было пасхальное целование с архиереем. А ведь была она редкой красавицей, и вряд ли новое замужество явилось бы для неё проблемой, не говоря уже о возможности случайных связей. Но она жила по слову апостола Павла: «Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я (…) Жена связана законом, доколе жив муж её; если же муж её умрёт, свободна выйти, за кого хочет, только в Господе. Но она блаженнее, если останется так, по моему совету…» (1 Кор. 7, 8; 39–40).
В доме нашем не было Евангелия. Но однажды оно появилось — пусть и на один вечер, на одну ночь. В тот памятный день мамина приятельница — преподавательница пединститута — принесла нам дореволюционное карманное Евангелие и предупредила: «До утра». Я до сих пор не пойму, как успели мы прочитать его за ночь. Господь помог. Но к утру я была родившейся заново: я стала сознательно, убеждённо верующей. В школу летела, совершенно не чувствуя бессонной ночи, окрылённая появившимся в моей жизни смыслом: жить по Евангелию. В тот день, прямо из школы, я отправилась на вечернюю службу в кафедральный собор. И несколько лет, сначала в родном Курске, а потом и в Ленинграде, в годы учёбы в университете, время от времени тайком (то были атеистические 70-е) ходила в храм, наслаждалась церковным пением, слушала проповеди и считала себя глубоко верующей. До тех пор, пока не произошло в моей жизни печального события: умерла любимая бабушка. В сороковой день по её смерти сестра пошла в один из курских храмов отслужить панихиду, и молодой священник, заметив её заплаканное лицо, подошёл и спросил, что у неё произошло. Разговорились. Речь зашла и обо мне. Сестра сказала, что я учусь в ЛГУ. Узнав, что на факультете журналистики, священник произнёс: «Не бывает в жизни случайных встреч. Я тоже учился на журфаке ЛГУ. Вылетел в конце первого курса».
И сестра срочно вызвала меня домой и привела к отцу Валерию Лапковскому. А тот сходу огорошил вопросом: «Исповедуетесь? Причащаетесь? Нет??? Так какая же вы верующая?!»
Увы. В то время о церковных таинствах я знала лишь из романов Льва Толстого, который так же далёк от Церкви, как все основатели сектантских течений. Духовное состояние гениального писателя, впервые посетившего Оптину пустынь, прозорливый старец Амвросий Оптинский охарактеризовал двумя сдержанными словами: «Горд очень». А гордость, по учению древних преподобных отцов и, в частности, святого Иоанна Лествичника, — мать всех пороков. Именно гордостью начинается — и заканчивается омертвение души. Именно гордость, подпитываемая элементарным незнанием, уводит людей во всевозможные секты, а в лучшем случае делает нас верующими лишь потому, что «это вера наших предков», «не нами заведено, не нам и отменять». Но, обращаясь к Церкви лишь потому, что «так положено», мы не становимся действительно верующими, христианами, хотя искренне считаем себя таковыми.