— Куда легче, когда мы шагаем или бежим, — сказала она, — вообще в лесу легче. А здесь нехорошо оставаться.
— Хочешь, я пройдусь вдоль гребня холма, посмотрю, не идет ли тот человек?
Она удержала меня.
— Нет, только не уходи, хуже нет быть одной.
— Да я же ненадолго. Может, он бродит где-то рядом и ищет нас. Не дело уславливаться о таких вещах по карте.
— Но нашли же мы взгорок у поворота дороги!
— Да, верно, и все сошлось по карте. Он ведь сказал: ждать у железнодорожной выемки, там, где дорога почти смыкается с полотном.
Она лежала, размышляя, о чем бы еще можно поговорить.
— Я только одного не понимаю: как они успели так быстро обо всем договориться, — сказала она, и ей явно не хотелось заканчивать фразу, которой она ограждалась, словно щитом. — А ты понимаешь?
Я торопливо ответил:
— Наверно, послали связного или передали шифром по телефону.
— Слышишь, — вдруг сказала она, вскинув голову, — вот она опять.
— Кто?
— Малиновка.
Мы лежали молча, слушая песнь малиновки, которая так удачно прервала наш разговор. Эти судорожные приступы болтливости были порождены страхом. Какое-то время слова защищали нас от него, но, когда уже не о чем становилось говорить и беседа превращалась в переливание из пустого в порожнее, страх тут же появлялся вновь и стоял между нами невидимой ледяной стеной.
— Слышишь?
Я кивнул.
— А мог бы ты отличить ее песню от пения варакушки?
Я громко рассмеялся, а между тем по спине у меня струился холодный пот.
— Конечно, нет, я вообще не знал, что это малиновка, пока ты не сказала.
— Когда поет варакушка, кажется, будто звенят серебряные колокольчики, — пояснила она.
— Сказать по правде, я на слух узнаю только сорок и ворон, — сказал я и вдруг услышал тяжелое, прерывистое дыхание Герды и, обернувшись, понял, что опоздал: она уже глядела тем самым, остекленевшим взглядом, углы ее губ скривились в горькой улыбке и между зубами дрожал кончик языка.
— Обещай мне одно, — пробормотала она.
— Что тебе?
— Если они схватят нас… я не хочу назад… не хочу возвращаться туда, снова проделать весь долгий путь…
— Не мели чепуху, — сказал я. Рука ее была как лед, и моя рука тоже стала как лед, и мы не могли согреться, и наши влажные руки бессильно повисли, и тогда я отдернул свою руку и уже встал на одно колено — хотел пойти наверх посмотреть, не идет ли Вебьернсен, — но она вцепилась в мою куртку и не отпускала меня.
— Только бы он пришел, — хрипло бормотала она, — только бы нам уже пересечь железнодорожную колею и шоссе, может, когда мы будем на той стороне, нам больше не встретится ни то, ни другое…
— Железнодорожные пути наверняка больше не встретятся, насчет шоссе — не знаю. Но шоссе — это еще не самое страшное. Не могут же они контролировать все дороги, им пришлось бы бросить на это слишком много сил.
— А что самое страшное?
— Патрули, самолеты, собаки.
Она съежилась и стихла, и я чувствовал, как ее тоже охватывает тупое равнодушие, которое всегда следует по пятам за страхом.
— Если они вышлют самолет, все кончено, — глухо проговорила она.
— Может, это вовсе не из-за нас.
— А из-за кого?
— Они все время за кем-нибудь охотятся, что ни день от них кто-нибудь да сбегает.
— Не все ли равно, за кем они охотятся, если они нас схватят…
Ледяная стена растаяла. Слепой, сосущий страх отступил подобно морской волне в час отлива, оставив После себя мелкую красную сыпь, словно чешую, на руках, на шее и вдоль бедер. Малиновка смолкла, солнце уже клонилось к закату, и теневой узор на хвойном ковре вытянулся и потускнел.
— Подождем еще минут пять, — сказал я, — потом я поищу место, где нам лучше пересечь полотно…
Мы услышали его шаги, когда он был метрах в пятнадцати от нас. Он шел с севера, и, когда он вынырнул из подлеска, мы уже успели ничком повалиться на землю, и Герда держала в руках револьвер и даже сняла предохранитель…
Я оперся на локоть, сжимая кольт обеими руками, как тогда, когда я ранил Робарта, и заметил, что рука у меня стала тверже. Впрочем, ненамного. Я все еще не мог забыть, что убил человека.
Человек неуверенно приближался к нам; всякий раз, пройдя метра три, останавливался и испуганно оглядывался по сторонам, словно его заманили в незнакомые, опасные джунгли. Лицо у него было одутловатое, рыхлое, того багрово-синюшного цвета, по которому сразу узнаешь сердечника. Светло-голубые глаза казались прозрачными, как вода, на висках курчавились седые волосы, хотя волос, собственно говоря, у него оставалось немного. Остановившись и оглянувшись кругом, человек нерешительно провел по ним рукой, и тут он заметил наш шалаш и замер на месте.