Перед выходом написали родным письма, передали друзьям, чтобы те отослали, „если что случится“.
Сквозь редкие облака слабо светила луна. Видимость небольшая, не дальше 15–20 шагов. Это даже нам на руку. Мы ползем не совсем к мосту, а несколько левее его. Впереди Козлов и Зыбин. Остальные цепью — в пяти шагах.
Козлов отличается хорошим слухом. Он подползает ко мне, шепчет:
— На берегу какой-то шум.
Зыбин, по его словам, в темноте видит как кошка. Сейчас он авторитетно заявляет:
— Напрасно паникуешь. Никого там нет.
Только двинулись дальше, прогремел выстрел, потом другой. Заработал пулемет. Пули проносились позади нас. Мелькнула догадка: „Хотят отрезать от своих“. А тут засвистели мины. Одна разорвалась впереди, вторая — позади. Третьей ждать нельзя.
— Назад, в окоп! — подал я команду и побежал к своему караулу. Позади продолжали рваться мины.
Огорченные неудачей, мы не спали всю ночь. Не миновать утром ругани ротного.
Только стало рассветать, позвал наблюдатель:
— Гляди-ка, ребята, какой туман над рекой!
Мы бросились к бойнице. Смотрим: и верно, над рекой встала сплошная белая стена. За ней ничего не видно. Такое прикрытие надежнее темноты. Вмиг созрело решение повторить попытку.
К берегу мы подошли спокойно. Кажется, „секреты“ немцы сняли. Под кручу сбросили мешки с песком. Взрыва нет. Одно отделение, как и предусматривалось планом, перешло на тот берег и заняло немецкий окоп. Два других принялись за мост.
Завизжали пилы, застучали топоры, затрещали под напором лома доски. Разведчики работали остервенело.
Немцы всполошились. К берегу бросилось человек двадцать. Наше отделение прикрытия встретило их залпом.
Огонь противника нас не пугал: мост проходил почти по воде и берег укрывал работавших от пуль. А мины и снаряды рвались в стороне. Опасность таилась в другом. Туман стал редеть. Если он совсем рассеется, то отходить нам придется по открытому месту.
Но вот все кончено: настил разбит, доски поколоты и сброшены в воду, бочки, заменявшие опоры, рассыпаны.
Тронулись обратно. Мы с Козловым взвалили на плечи доску — вещественное доказательство — и побежали к ближайшему нашему окопу.
Ротный приказал отнести доску батальонному командиру Асману.
Среднего роста, с маленькой острой бородкой и добрыми глазами на худощавом лице, капитан, как всегда, вежлив, внимателен. Выслушав мой доклад, он оживился, позвонил в штаб полка, а нам выдал по плитке шоколаду.
Вскоре Асман назначил меня старшим батальонных разведчиков. Работать под руководством капитана было интересно и приятно. Его все уважали за чуткость и заботу о солдатах. Жаль только, что командовал он недолго: в одном из боев Асман получил ранение и попал в госпиталь.
Новый батальонный оказался полной противоположностью прежнему, даже внешностью — немолодой, полный, усатый. К солдатам относился плохо, на каждом шагу грубил, всячески давая понять, что считает нас чем-то вроде говорящей скотины.
Лучше всего его характеризовал один случай. В середине июня батальонный собрал всех разведчиков, и батальонных и ротных. Предупредил, что на завтра назначено наступление и приказал утром ползти к немец — ким окопам и делать проходы в проволочных заграждениях противника.
— Атака начнется в полдень. До этого всем оставаться на месте. Понятно?
Мы поняли больше, чем хотел сказать батальонный: он обрекал десятки людей на верную смерть.
Как и следовало ожидать, из его затеи ничего не вышло. Разведчики двух рот — четырнадцатой и шестнадцатой, — которым пришлось действовать на совершенно открытой местности, застряли на полпути. Многих из них скосил огонь вражеских пулеметов и артиллерии.
Нужно сказать, что неудача объяснялась также плохой поддержкой артиллерии. Она не подавила огневых средств противника. А ведь наши орудия были несравненно лучше. Русская скорострельная пушка, которую немцы называли „косой смерти“, могла посылать снаряд через каждые три-четыре минуты. Но к лету 1915 года из-за недостатка снарядов наша артиллерия была посажена на голодную норму — 10 выстрелов на орудие в день.
Много лет спустя мне пришлось познакомиться с мемуарами Ллойд-Джоржа. Из них выписал следующую цитату, разоблачающую союзников России: „Пока русские армии, шли на убой под удары превосходной немецкой артиллерии и не были в состоянии оказать какое-либо сопротивление из-за недостатка ружей и снарядов, французы копили снаряды… Военные руководители и Англии и Франции, казалось, не понимали самого важного, — что они участвовали совместно с Россией в общем предприятии и что для достижения общей цели необходимо было объединить их ресурсы… Пушки, ружья и снаряды посылались Англией и Францией в Россию с неохотой. Их было недостаточно“.