Атаку назначили на утро следующего дня. На ночь полковник Ивановский уступил мне свою тесную, похожую на нору землянку. Ночь выдалась холодная, от реки тянуло сыростью.
К утру саперы подготовили мне удобный окоп.
В 8 часов артиллерия и минометы с восточного берега открыли огонь. Вслед за огневым валом пошли стрелковые подразделения. На высоте ожили орудия, минометы и пулеметы. А наши пушки прямой наводки молчали.
— В чем дело? — спрашиваю командующего артиллерией дивизии.
Тот замялся, потом говорит:
— Дороги трудные. Пушки пришлось тащить на руках… Не успели…
Мне стоило большого труда сдержаться.
— Почему не доложили об этом утром? Можно было задержать наступление. А теперь по вашей вине чаати несут напрасные потери!
Приказал атакующим закрепиться на достигнутых рубежах до следующего утра.
На следующий день мы с Дзевульским сами проверили и убедились, что на этот раз командующий артиллерией дивизии не подкачал.
Командира полка, который должен брать высоту, я вызвал к телефону, расспросил, готовы ли бойцы, и сказал, что назначаю его комендантом высоты. После этого приказал начать артподготовку залпом тяжелых минометов по самой вершине.
Корпусная и дивизионная артиллерия обработала высоту, а батальонные и полковые орудия били по окопам. Пехота поднялась и начала штурм.
На все потребовалось полчаса. После этого Ивановский позвонил и сообщил, что высота занята. Но минут через десять опять звонок. Слышу его тревожный голос:
— Товарищ генерал, на высоте опять немцы. Часть бойцов, которая прошла через вершину, отрезана. Не могу понять, как это получается, едва наши спустились за вершину, как противник оказался на ней и начал стрелять нашим в спину.
Мне стало ясно, что противник применяет тот же маневр, что и на Кавказе. Как только наша артиллерия открывает огонь, обороняющиеся подразделения отходят в укрытия, по всей вероятности, на северный скат высоты. А кончится артподготовка — и они занимают свои позиции.
Мне указали, где находится командир атаковавшего высоту полка, и я направился к нему. Застал подполковника на дне окопа с кружкой чаю в руках. Вначале он растерялся, потом вскочил, стал представляться.
Мы сели рядом. Я рассказал ему в чем, на мой взгляд, ошибка.
— Как только снова займете вершину, батальоны пусть идут дальше, а вы с ротой садитесь на ней, занимайте вражеские окопы и держитесь…
Назначили время новой атаки, договорились о поддержке артиллерией. После этого я отправился к себе, а подполковник пошел готовить людей.
Наступление велось решительно. В бинокль я видел, как впереди бойцов на высоту поднимался командир полка. За ним связисты тянули провод и, заняв вершину, подполковник сразу же позвонил мне:
— Товарищ генерал, высота занята…
Наше положение упрочилось. Генерал-майор Чуваков также переехал на правый берег.
Мы оттеснили противника от Днепра еще на два километра и расширили плацдарм к северу, подойдя вплотную к деревне Бучак.
Корпус получил в пополнение пять тысяч солдат и двести младших командиров. Правда, не хватало офицеров среднего звена, но член Военного совета армии генерал Королев заверил, что скоро получим и их.
* * *
23 октября к нам приехал генерал Жмаченко. Он рассказал, что операция у Великого Букрина из-за размеров плацдарма и сильной обороны противника не дала желаемых результатов. Решено для наступления на Киев использовать лютежский плацдарм. Поэтому 3-я гвардейская танковая армия генерал-лейтенанта П. С. Рыбалко и основные силы артиллерии перейдут из-под Букрина под Лютеж. Нашей армии поставлена задача наступать в направлении Белой Церкви, чтобы оттянуть часть сил противника с букринского плацдарма, а также из-под Киева.
Через день началась намеченная перегруппировка войск. А еще через четыре дня стало известно, что она проведена блестяще и советские войска уже перешли в наступление на Киев с лютежского плацдарма. Наши корпуса тоже усилили нажим в сторону Киева с юго-запада.
К сожалению, мне не пришлось участвовать в этой операции. Подвело здоровье. На предупреждение врача в сентябре 1942 года я, конечно, не обратил внимания. Попросту не было времени заниматься сердцем, хотя за время наступления от Боромли к Днепру оно напоминало о себе дважды. Последний, третий, «звонок» прозвучал 3 ноября.
Еще утром я почувствовал себя неважно, но крепился: предстояла очередная атака.