Я сидел не шевелясь, ошеломленный и восхищенный. Правда, не совсем понял, какой сын может быть у меня, семилетнего мальчика. Нет никакого сына. Наверное, папа слегка приврал для пущего эффекта. Ведь рассказал же он всем, будто надевает зеленый костюм, изображая тлю, а я у него и костюма-то зеленого не помню, и не рядился он в насекомых никогда.
Но мне казалось, что в остальном речь получилась отличная — простая и ясная. Установилась зловещая тишина, и я начал хлопать, чтобы подать пример остальным. Однако меня никто не поддержал, я один бил в ладоши в огромном безмолвном зале. Вскоре мне это надоело, и я положил руки на колени.
Тут вдруг сверху медленно-медленно что-то полетело к кафедре. И ударило папу по лицу, испачкав ему всю щеку.
Кто-то бросил в него оладью с повидлом.
Я плохо помню, что было дальше. Публика словно взбесилась. Люди вопили, проклинали моего папу, забрасывали кафедру какой-то дрянью, толкали меня, орали в уши маме… Тони Сирено, ассистент отца, скромненько отодвинулся от нас подальше.
Зато папа, наоборот, сразу поспешил нам на помощь: обхватил нас длинными руками с большими ладонями и повел к выходу. Боясь получить от тебя пощечину, я не решусь повторить слова, какими нас провожали в тот день все, даже старички-советники, сидевшие в партере… Удивительная невоспитанность! Впрочем, к базарной грубости их подстрекали приспешники Джо Мича. Со всех сторон на нас посыпались оскорбления и удары.
Я тогда подумал, что зря папа выдумал про моего сына — вон как это их разозлило…
Маму сильно ударили в плечо, и папа пришел в неописуемую ярость — таким я его прежде никогда не видел. Он стащил с головы берет, завернул в него очки и принялся распихивать толпу руками и ногами. Папа буквально рычал от злости. И люди, впервые услышав ругань профессора Лолнесса, испуганно отпрянули. Нам удалось выбраться наружу и дойти до Верхушки — так назывался наш дом. Мы зашли внутрь и заперли дверь на ключ. Кто-то уже успел здесь похозяйничать. Все было перевернуто вверх дном, мебель поломана, пол усеян осколками посуды. Папа нас обнял.
— Наверное, они догадались, что у меня никогда не было никаких детей, — прошептал я.
Папа улыбнулся сквозь слезы.
— Когда-нибудь они у тебя будут. Вот что я хотел сказать, Тоби. Я надеюсь, когда ты вырастешь, у тебя будет сын или дочь.
Он был таким грустным, что я не стал с ним спорить. Зачем еще больше огорчать?
Мы просидели взаперти довольно долго. Мама послала бабушке, госпоже Алнорелл, письмо с просьбой приютить нас на какое-то время в одном из ее поместий.
Та в ответ прислала красивую открытку: «Милая дочка, ты очень любезна, но я ничем не смогу быть полезна».
И подпись: Радегонда Алнорелл.
Папу открытка насмешила. А мама, прочитав ее, расплакалась. Она надеялась на лучшее и постоянно твердила:
— Все уладится. Все уладится.
Нет, не уладилось.
Стоило нам выйти из дома или просто открыть дверь, со всех сторон слышались проклятия и в нас летели разные предметы. Я собрал обширную коллекцию гнилых древесных грибов и прочих, весьма разнообразных, метательных снарядов.
Папу вызвали на заседание Верховного Совета. Он ушел. А мы с мамой остались дома. Папа вернулся в одних носках, с очистками на парадном сером пиджаке. На нем лица не было. Он был похож на растрепанное весеннее облако.
Я сразу догадался, что Верховный Совет Дерева лишил его права носить обувь. Нет наказания позорней! Обычно башмаки отбирали у бандитов и похитителей детей. Отца наказали за «сокрытие общественно полезной информации». Из этого обвинения я не понял ни слова.
Папа сообщил маме, что мы отправляемся в дальний путь. Нашу Верхушку отбирают, а взамен выделят крошечный участок на Нижних Ветвях в Онессе. В тот вечер я рассказал о предстоящем переезде своему другу Лео Блю. Пока длилось разбирательство из-за Балейны, мы каждый день встречались тайком у нераспустившейся почки. А теперь спрятались под почечными чешуями и просидели там два дня и три ночи. Лео Блю был моим лучшим другом, и мы даже заключили особый договор. Я не хотел с ним расставаться. Но папа в конце концов нас нашел. Лео тогда вцепился в меня и не отпускал.
Все так быстро переменилось. Наш прежний мир рухнул…
Элиза слушала с удивительным вниманием. Тоби даже казалось, что в ее глазах отражена каждая описанная им сцена. Раньше ей никто не рассказывал, за что их изгнали. Виго Торнетт вскользь упомянул, что профессор с семьей оказался на Нижних Ветвях не по своей воле. А жившее выше всех семейство Ассельдоров лишь сокрушалось: «Бедные Лолнессы!»