— Есть у нас такая. Могу прямо сейчас показать, — предложил он.
— Поехали, — согласился я.
Увиденное превзошло мои самые смелые ожидания. Дом был крайним по третьей улице и разделенным на две части. Ближняя на пять комнат, дальняя, которую предложили мне, состояла из трех комнат с мебелью и с видом из гостиной на море, плюс небольшая кухонька и санузел с мраморными большой низкой овальной ванной, умывальником и унитазом, удивившим меня, повидавшего немало оригинального. Изготовлен он был в виде кресла с отверстием в сиденье и низкой спинкой, обтянутой, как и подлокотники, темно-красным бархатом. Деревянный съемный стульчак, тоже обернутый материей, весел на стене на специальном бронзовом крюке. О том, что по пьяне под раздачу могут попасть подлокотники и спинка, производители не подозревали. На кухне была большая чугунная печь с топкой, зольником, духовкой, плитой с четырьмя конфорками из съемных колец, две большие, две маленькие, расположенные наискось, трубой, уходящей в потолок, и приделанными к ней чугунными полками. Гостиная, как догадываюсь, служила заодно и столовой. Из окна кабинета видна лужайка с деревянной прямоугольной беседкой, верхняя часть которой была из пересекающихся планок, образующих просветы-ромбы. За планки цеплялась виноградная лоза, недавно подрезанная, несколько стеблей еще валялись на траве, зеленой с желтыми плешинами.
— Холодновато здесь и телефона нет, — нашлись у меня замечания.
— Потому что никто не живет. Кран на кухне, можно отрегулировать обогрев, как пожелаете. Пока никто не жаловался. Телефон установим и подключим сегодня, свободные аппараты у нас есть. За него придется платить станции два рубля в месяц. Я сейчас позвоню им, — объяснил управляющий Отто Августович Шефер. — Летом сдаем эту квартиру за девяносто рублей в месяц, но если на год, то девятьсот в год и сто пятьдесят залог.
— На год и, если понравится, то не один. Собираюсь поступить в университет, — поделился я планами.
— Университет — это хорошо, — похвалил он, не удержался и, как положено одесситу, пусть и нордической масти, похвастался: — Я закончил коммерческое училище, — после чего спросил: — Мебель наша или свою привезете?
— Ваша, — ответил я.
— Прислуга? — задал он следующий вопрос.
— Тоже ваша. Приходящая горничная. Уборка, стирка и глажка, когда меня не будет дома, — сказал я.
— Это еще десять рублей в месяц, — предупредил он.
— Как-нибудь потяну! — шутливо бросил я.
Немец растянул тонкие губы в подобие улыбки и задал самый важный для него вопрос:
— Заключаем договор?
— Да, — согласился я.
Этот документ сейчас заверяют у нотариуса, чтобы не было недоразумений. Впрочем, так сдают только дорогое жилье. Беднота предпочитает верить друг другу на слово. Договор был отпечатан секретаршей на машинке на трех страницах в двухэкземплярах под копирку, которая не была похожа на ту, что использовал я когда-то в будущем, слишком маркая. Прочитав его, я понял, у кого американцы переймут опыт учитывать самые невероятные случаи и доведут до маразма в десятки страниц.
34
Порт-Артур пал. Остзейский немец Стессель, который был генерал-лейтенантом и комендантом крепости, поступил чисто в духе западноевропейского рыцаря: уведомил сеньора, что без помощи осаду не выдержит, подождал, сколько мог, после чего сдался в плен, чтобы сохранить жизни, свою и подчиненных. Его сразу прокляли, объявив трусом и предателем. «Русские не сдаются» — корень нашего этноса.
Кстати, с крейсером «Варяг» сперва была такая же история. Капитана первого ранга Руднева, затопившего корабль после короткого неравного боя, объявили трусом, хотя в плен не сдался, только пообещал, что не будет принимать участие в русско-японской войне. Пока он и другие члены экипажа добирались на нейтральных судах до Одессы, австрийский поэт Рудольф Грейнц, восхищенный, по его западноевропейскому разумению, подвигом русских моряков, вступивших в безрассудный бой с многократно превосходящими силами противника, написал стихотворение «Варяг», которое вскоре было переведено на русский язык и опубликовано, а позже стало песней и неофициальным гимном российского военно-морского флота. Как обычно, заграничное мнение оказалось выше собственного — и трус превратился в героя. Несколько одесситов, узнав, что я прибыл из Порт-Артура, рассказывали, с какой торжественностью встречали в городе моряков «Варяга» и «Корейца». Командира наградили орденом Святого Георгия четвертой степени и присвоили звание флигель-адъютанта, но служить отправили на строящийся броненосец, а после окончания русско-японской войны, как я знал, по-тихому выпихнут в отставку с присвоением следующего чина контр-адмирал.